Горькая полынь моей памяти

Солнечный след брёл по нежной шее, перебирался на открытую худенькую ключицу, шествовал по полупрозрачной ткани на груди, обхватывая сосок, терялся на косточке, не прикрытой тканью белых, полупрозрачных шорт.

Дамир опустился губами к щеке, повторяя путь солнечного луча короткими поцелуями, шалея от запаха – горькой смеси аромата Эли и ночного, безумного секса. Он задержался губами чуть ниже пупка, пытаясь представить там, под кожей, крошечное существо, ещё и с человеком не схожее, но уже бывшее его ребёнком, продолжением. Острая, звенящая струна, как обычно в такие моменты, лопнула в области груди, он часто задышал, как при панической атаке, отпрянул, сменив губы на ладонь, и на секунду перевёл взгляд на окно. Там шелестела зелень, ничем ещё не намекающая на приближающуюся осень.

Скоро он вернулся к своему занятию, скользя губами, горячим дыханием, языком по гладкой коже, пуская под слабую резинку на шортах пальцы. Ладони обхватили ягодицы, упругие, идеальной формы, немного сжали, огладили и снова сжали, постепенно стаскивая полупрозрачный шёлк по бёдрам.

Эля заворочалась, недовольно что-то пробурчала со сна, но покорно приподняла бёдра, позволяя снять с себя шорты, и раскрылась, следуя движениям рук Дамира. Три родинки, скрытые от глаз посторонних, и четвёртая, небольшая, примостившаяся на бархатной коже почти у клитора. Языком обвёл крошечное пятнышко, нырнул глубже, туда, куда указывает порочная родинка, и отдался всепоглощающему занятию. В висках колотилась кровь, пах невозможно, болезненно пульсировал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Девушка тяжело, надрывно дышала, раздвигая ноги с каждым движением языка шире и шире, призывая ласкать откровенней, сильнее, ярче. В ход пошли пальцы, сначала один, а потом и два, третий оглаживал и вовсе запретное местечко. Пока запретное, но такое манящее, что стоило огромного труда не погрузить палец, второй, третий, не пристроить член, настойчиво продавливая, прогибая, настаивая. Эля была согласна, хотела, попросила в брачную ночь, но нет. В ней бушевали гормоны, она хотела ярче, больше, безумней, а он должен думать о безопасности не только её, но и ребёнка.

Порочные, шальные, безумные желания у восемнадцатилетней девушки, считавшейся женщиной.

– Дамир, - проскулила Эля, вдавливая его голову в себя, хватая за руки. – Дамир, давай!"

"– Что? – он легко вывернулся из захвата цепких, но таких слабых рук. – Что такое, Эля? – можно подумать, он не знал «что».

– Давай! – с нотками истеричности всхлипнула девушка.

– Кончить хочешь?

– Да! – ох, сколько нетерпения, требовательности, нужды.