Солнце полуночи

 – Годится ли это слово для описания моей внезапной вспышки насилия? Другого придумать я не смог. – Прости меня, я вел себя непростительно.

Ее улыбка стала добродушной.

– Вовсе нет. Простительно.

– Спасибо, – пробормотал я и вернулся к объяснениям: – Видишь ли… я не был уверен, что мне хватит сил… – Я взял ее за руку и прижал к лицу – тлеющие угли ко льду. Жест был инстинктивный, и я с удивлением обнаружил, что почему-то благодаря ему стало легче говорить. – А пока оставалась вероятность, что я… – я вдохнул аромат самой благоуханной точки на внутренней поверхности ее запястья, наслаждаясь жгучей болью, – потерплю поражение, я… колебался. До тех пор, пока я не решил, что достаточно силен, нет никакой вероятности, что я… что я когда-нибудь смогу…

Фраза оборвалась, осталась незаконченной, и я наконец встретился с ней глазами. И взял ее за обе руки.

– Значит, теперь никакой вероятности нет.

Я так и не смог определить, утверждала она или спрашивала. Но если все-таки спрашивала, она, похоже, ничуть не сомневалась в ответе. И мне захотелось петь от радости, что она права.

– Разум выше материи, – повторил я.

– Ух ты, как просто. – Она опять засмеялась.

И я засмеялся, без малейших усилий заражаясь ее жизнерадостным настроением.

– Это для тебя просто! – поддразнил я, высвободил руку и коснулся ее носа указательным пальцем.

Веселье вдруг как-то резко улетучилось. В голове вихрем закрутились тревоги. С упавшим настроением я вдруг поймал себя на том, что вновь говорю предостерегающим тоном:

– Я стараюсь. Если станет… невмоготу, я практически уверен, что сумею уйти.

В тени, которая прошла по ее лицу, ощущался неожиданный оттенок негодования.

Но я еще не договорил:

– Завтра будет труднее. Весь день я ощущал только твой запах, и моя чувствительность к нему немного притупилась. Если же я какое-то время пробуду вдали от тебя, придется начинать заново. Но по крайней мере, уже не с нуля.

Она прильнула было ко мне, но тут же откачнулась, словно спохватившись. Мне вспомнилось, как сегодня днем она прятала шею. «И все, горла не видно».

– Тогда не уходи!

Я сделал вдох, чтобы успокоиться – успокоиться и обжечься, – и запретил себе паниковать. Способна ли она понять, как созвучно приглашение в ее словах величайшему из моих желаний?

Я улыбнулся ей, жалея, что не могу выразить ту же доброту. Ей она давалась так легко.

– Это меня устраивает. Неси кандалы, я твой пленник.

С этими словами я обхватил ее тонкие запястья и рассмеялся от представшего мне видения. Да пусть закуют хоть в железо, сталь или еще более прочный и до сих пор не открытый сплав, – ничто не удержит меня так, как единственный взгляд этой хрупкой человеческой девушки."

"– Ты, кажется, настроен… оптимистичнее, чем обычно.