Солнце полуночи

Я разжал объятия.

– А реакция, – прошептал я ей на ухо, – у меня все равно лучше."

"Глава 18. Разум выше материи

Настоять на своем и сесть за руль было на редкость удачной мыслью.

О том, что происходило в машине – сплетении рук, взглядах, сиянии от радости, – разумеется, не могло быть и речи, если бы ей понадобилось сосредоточиться, напрячь все человеческие органы чувств, чтобы следить за дорогой. Мало того, ощущение предельной наполненности чистым светом не исчезало. Я понимал, как случившееся ошеломляет меня, но не был уверен насчет степени его влияния на человеческий организм. Гораздо надежнее было поручить наблюдения за дорогой моему, нечеловеческому.

Облака плыли по небу смещались на нем, пока длился закат. Время от времени тускнеющий красный свет солнца ударял, словно копье, мне в лицо. Я представлял себе, какой ужас ощутил бы еще вчера, выдав себя таким образом. А теперь мне хотелось смеяться. Я полнился смехом, словно свет во мне стремился наружу.

Из любопытства я включил радио в пикапе и с удивлением обнаружил, что оно не настроено – послышались только помехи. Но в таком грохоте двигателя неудивительно, что Белле было не до музыкального сопровождения. Я вертел ручку настройки, пока не нашел станцию, которую кое-как можно было расслышать. Крутили Джонни Эйса, и я улыбнулся. «Pledging My Love»[7]. Очень кстати.

Я начал подпевать – получилось немного пошловато, но я радовался возможности сказать ей эти слова: «И вечно я буду любить лишь тебя».

Она не сводила глаз с моего лица, улыбаясь с чувством, в котором я теперь безошибочно угадывал радостное изумление.

– Любишь музыку пятидесятых? – спросила она, когда песня кончилась.

– В пятидесятые годы музыка была неплохой. Гораздо лучше, чем в шестидесятые или семидесятые… бр-р! – Хотя и в те годы встречались явные таланты, но на немногочисленных радиостанциях крутили далеко не ту музыку, которую я особенно любил. Стилем диско я так и не проникся. – Восьмидесятые – еще куда ни шло.

Она ненадолго сжала губы, ее взгляд стал напряженным, будто что-то беспокоило ее. Наконец она тихонько спросила:

– А ты скажешь мне когда-нибудь, сколько тебе лет?

Так, значит, она боялась расстроить меня. Я беспечно улыбнулся:

– А это важно?

Кажется, от моего несерьезного тона она вздохнула с облегчением.

– Нет, просто интересно… Ничто так не мешает спать по ночам, как неразгаданная тайна.

Пришла моя очередь тревожиться.

– Интересно, расстроишься ты или нет.

У нее не вызвала отвращения моя нечеловеческая натура, но количество лет, разделяющих нас, она воспримет иначе? Во многих и совершенно реальных отношениях мне все еще было семнадцать.