Солнце полуночи

Осторожно, как мог, я сменил позу, двигаясь медленно и спокойно, чтобы не застать врасплох и ничем не напугать ее. Когда мои ладони соскользнули с ее подбородка на плечи, она вздрогнула, и на миг ритм моего дыхания, который я старательно поддерживал, сбился. Я восстановил его, снова овладел собой и наклонил голову так, что мое ухо оказалось прямо над ее сердцем.

Его стук, и раньше громкий, теперь зазвучал как стерео, окружая меня со всех сторон. Вдруг оказалось, что земля подо мной утратила устойчивость и слегка закачалась в ритме ее сердца.

Вздох вырвался вопреки моей воле. А-ах.

Как жаль, что нельзя было так и остаться навсегда погруженным в биение ее сердца и согретым теплом ее кожи. Но наступил момент последнего испытания, и я хотел пройти его и оставить позади.

Впервые с тех пор, как вдохнул ее обжигающий запах, я разрешил себе представить, как это было бы. Вместо того чтобы отгораживаться от своих мыслей, пресекать их и загонять в самую глубину, подальше от сознания, я выпустил их на свободу. На этот раз они не желали подчиняться. Но я заставил себя направиться туда, куда до сих пор избегал заглядывать.

Я представил себе, как пробую ее на вкус… опустошаю ее.

Мне хватало опыта, чтобы понять, каким это будет облегчением, если я целиком и полностью удовлетворю самую звериную из своих потребностей. Ее кровь действовала на меня гораздо сильнее, чем кровь любого другого человека, с которым я сталкивался, и мне оставалось лишь предположить, что и облегчение с наслаждением окажутся намного острее.

Ее кровь смягчит мое измученное горло, смоет воспоминания о многих месяцах жжения. Возникнет ощущение, будто я никогда и не сгорал по ней, и не жаждал ее: избавление от боли будет абсолютным.

Вообразить сладость ее крови на языке было труднее. Я знал, что еще никогда не пробовал крови, настолько соответствующей моему вожделению, но был уверен, что она удовлетворит все пристрастия, известные мне.

Впервые за три четверти века – период, в течение которого я обходился без человеческой крови, – я буду совершенно сыт. В теле возникнет ощущение силы и цельности. Пройдет много недель, прежде чем я вновь почувствую жажду.

Я воспроизвел последовательность событий до конца, удивляясь тому, как мало значили для меня эти запретные образы теперь, когда я дал им волю. Даже если не принимать во внимание неизбежные последствия – возобновление жажды, пустоту мира без нее, – я не испытывал никакого желания действовать, следуя этим образам."

"В тот же момент я со всей ясностью понял, что отдельного чудовища во мне нет и никогда не было. Стремясь разделить свои желания и разум, я по своей привычке отождествил с чудовищем ненавистную часть самого себя, чтобы отделить ее от тех частей, которые считал собой.