Солнце полуночи

Но мог ли я догадаться о масштабах трагедии заранее? Мне казалось, что нет. Я считал, что наверняка испытал бы боль и продолжал вести свою пустую полужизнь, так и не осознав, как много потерял. Так и не познал бы истинного счастья.

В то время потерять ее было бы легче, я точно знал это. Я никогда не вкусил бы радость, но вместе с тем и не постиг бы всю глубину боли, о существовании которой теперь знал.

Я разглядывал ее доброе, милое лицо, такое дорогое мне сейчас, средоточие моего мира. Единственное, на что я был готов смотреть все отпущенное мне время.

Она ответила мне взглядом, в ее глазах все так же читалось изумление.

– И все-таки, – закончил я свою пространную исповедь, – было бы лучше, если бы я выдал всех нас в первую же минуту, чем если бы теперь, здесь, когда вокруг нет свидетелей и меня ничто не останавливает, причинил тебе вред.

Ее глаза широко раскрылись, но не от страха или от удивления. От увлеченности.

– Почему? – спросила она.

Предстояло объяснение столь же трудное, как любое из предыдущих, с множеством слов, ненавистных мне, но в нем были и слова, которые мне нестерпимо хотелось сказать ей.

– Изабелла… Белла, – просто произносить ее имя доставляло мне наслаждение. Оно звучало как открытое признание: вот имя, которому я принадлежу.

Осторожно высвободив одну руку, я провел по ее шелковистым волосам, нагретым солнцем. Радость этих простых прикосновений и понимание, что я вправе дотрагиваться до нее вот так, ошеломляли меня. Я снова взял ее за руки.

– Я перестал бы уважать себя, если бы когда-нибудь навредил тебе. Ты не представляешь, как это мучает меня. – Отворачиваться от сочувствия на ее лице было невыносимо, но еще труднее видеть другое ее лицо, из видения Элис, рядом с нынешним, в одном и том же кадре. – Как подумаю, что ты лежишь неподвижная, белая, холодная… и больше я никогда не увижу, как ты заливаешься румянцем, не увижу блеск озарения в твоих глазах, когда ты разгадываешь мои отговорки… это невыносимо. – Это слово даже близко не передавало всю боль, которую доставляли мне такие мысли. Но о худшем я уже сказал и теперь мог перейти к тому, в чем так долго мечтал признаться ей. Я снова заглянул ей в глаза, радуясь этим откровениям. –  Теперь у меня нет ничего важнее тебя. Ты – самое важное, что только есть в моей жизни.

Как слова «невыносимо» было недостаточно, так и эти признания выглядели слабым отголоском чувств, которые пытались передать. Я надеялся, что она прочтет по моим глазам, насколько несовершенны мои речи. Она всегда читала мои мысли лучше, чем мне удавалось прочитать ее.

Она не выдержала и минуты моего восторженного взгляда, потом порозовела и стала смотреть на наши соединенные руки.