Солнце полуночи

– Да… когда не препятствую самому себе. Тогда – да.

– Значит, все хорошо, – Она, кажется, вздохнула с облегчением.

Я скривил губы.

– Правда?

Она молчала, мысленно оценивая мои ответы, представляя себе лицо Элис, вспоминая ее видения. Ей было известно о пари и о том, что я тоже знал про него. На Джаспера и Роз она обиделась.

«Если она умрет, что это будет значить для него?»

Я содрогнулся, рывком убрал пальцы с клавиатуры.

– Извини, – поспешно заговорила она. – Я не хотела…

Я покачал головой, она умолкла. И я уставился на свои руки – холодные и угловатые, нечеловеческие."

"– Не знаю, как я… – зашептал я и осекся. – Как я это переживу. Не вижу ничего… ничего после этого.

Она обняла меня за плечи, туго переплела пальцы.

– Этого не случится. Я точно знаю, что нет.

– Мне бы такую уверенность.

Ее руки, на которые я смотрел, были так похожи на мои, но нет – их я не мог ненавидеть так же. Как каменные – да, но… но не руки чудовища. А руки матери, ласковые и нежные.

«Я уверена, ты не причинишь ей вреда».

– И ты поставила деньги на тот же исход, что и Элис с Эмметтом. Понятно.

Она расплела пальцы и легонько шлепнула меня по плечу.

– Это не повод для шуток.

– Да уж.

«Но когда Джаспер и Розали проиграют, я не стану сердиться на Эмметта, если он не упустит случая подразнить их».

– Вряд ли он тебя разочарует.

«И ты меня не разочаруешь, Эдвард. Ох, сынок, как же я тебя люблю. Когда трудности останутся позади… знаешь, я буду безумно счастлива. И как мне кажется, полюблю эту девушку».

Вскинув брови, я смотрел на нее.

«Ты ведь не настолько жесток, чтобы прятать ее от меня?»

– Ты прямо как Элис.

– Не понимаю, зачем ты противишься ей во всем. Проще принять неизбежное.

Я нахмурился, но снова заиграл.

– Ты права, – помолчав минуту, сказал я. – Я не причиню ей вреда.

«Само собой, не причинишь».

Она все так же обнимала меня, и я, помедлив, склонился головой к ее голове. Вздохнув, она крепче прижала меня к себе. Во мне возникло смутное ощущение чего-то детского. Как я объяснял Белле, воспоминаний о своем детстве у меня не сохранилось, ничего конкретного. Но в объятиях Эсме во мне пробудилось что-то вроде осязательной памяти. Должно быть, первая мать тоже обнимала меня, утешая тем же способом.

Закончив пьесу, я вздохнул и выпрямился.

«Пойдешь теперь к ней?»

– Да.

Она растерянно нахмурилась.

«Чем же ты там занимаешься целыми ночами?»

Я улыбнулся.

– Думаю… и пылаю. И слушаю.

Она коснулась моей шеи.

– Не нравится мне, что это причиняет тебе боль.

– Это самое простое. В сущности, пустяки.

«А что самое сложное?»

На минуту я задумался. Верных ответов могло быть множество, но самым верным казался лишь один.

– Пожалуй, что… я не могу быть с ней человеком. Что наилучший вариант – тот, который невозможен.