Поле сражения

Ивашковский догадался, что тот вряд ли захочет вернуться в отряд, и доверительно сказал, что найдёт его под землей.

– Ты болван! – сказал ему полковник уже из седла. – Смотри тут!

Ивашковский приказал срубить две длинные жерди, на них укрепили шинели, жерди прикрепили к седлам и положили на эти носилки Анну Георгиевну.

Банда шагом поехала дальше в лес, где верстах в пятнадцати от места последнего привала стояла заимка, на которой они не раз отсиживались.

Всю дорогу Анна Георгиевна бредила.

Ивашковский смотрел на её красивое горячечное лицо, время от времени перегибался с седла, чтобы поправить изголовье или дать попить.

«Вот умрёт она сейчас…» – думал он.

До заимки они добрались уже при луне.

Ивашковский приказал прибрать в зимовейке и притащить свежего сена. Сам соорудил постель и уложил раненую. Жечь лучину он не стал, чтобы сохранить в избушке свежий воздух и запах ещё не улежавшегося сена. Молча сел на порог и смотрел, как остальные бандиты укладываются возле костров, варят ужин и, как всегда, когда не было рядом Черепахиной, матюгают друг друга и врут сальные подробности про былых баб.

Вопреки опасениям Ивашковского, Анна Георгиевна умирать не собиралась. В зимовье она быстро успокоилась и заснула, а к утру ей стало совсем легче.

– Ивашковский, вы спите?

– Нет, Анна Георгиевна.

– Сделаем перевязку. Очень болит. Нарвите подорожника.

Когда Ивашковский ушёл, она тоже поднялась и вышла из избушки.

На поляне, завернувшись с головами в шинели и пальтушки, по-собачьи, мелко дрожа от утреннего холода, спали вповалку бандиты.

Она села на бревно у порога и стала смотреть на лес.

В том соперничестве, которое вели здесь лето и приближающаяся осень, ещё было равновесие сил: зелень стояла буйная и густая, цвели ромашки, сочно дыбились травы, но от земли уже пахнуло не теплом, а родниково-студёной свежестью, трепетно лопотали осинки, и заря занималась по-осеннему бескровная, холодновато-светлая. Редкие птицы посвистывали без прежней хмельной весёлости, с грустинкой, продлинённо. Эти признаки осени постепенно будут набирать силу, и вдруг – нет, это только человеку покажется, что вдруг, потому что некогда ему смотреть и запоминать неспешные перемены, – лес оденется в траурно-золотую ризу, а потом, также неслышно, придёт зима – пустая, холодная…

Вернулся Ивашковский с пучком зелёных холодных лопушков в руке.

Анна Георгиевна велела их вымыть, а сама стала расстёгивать медные пуговицы гимнастёрки, в которую её нарядили вчера после перевязки. Но снять её не смогла, попросила Ивашковского. Он стал опасливо снимать просторную одежду, чулком стягивая её с перебинтованного тела.

Окровавленные бинты слиплись и спереди, и сзади.