Поле сражения

Собрал в кучу все записи и снимки и отнёс в милицию.

Как велось следствие, не знаю, но когда оно закончилось, я получил возможность ознакомиться с делом.

Пожилой следователь в сером штатском костюме, очень внимательный и пытливый, в лёгких очках с золотыми дужечками, положил передо мной два толстых фолианта и побарабанил по ним бледными пальцами.

– Вся жизнь и приключения Анны Георгиевны Зуевой-Черепахиной. Понимаете, она ничего не скрывала, все выкладывала с каким-то даже пристрастием. Мне показалось, что есть в этом что-то нездоровое, самоистязание, что ли?.. Я своё дело сделал. Всё остальное – решит суд. Могут даже и не определить меру наказания, если найдут возможным применить давность. Могут учесть постановление ВЦИКа, гарантирующее жизнь и свободу бандитам, добровольно сложившим оружие.

– Разве она не бандитствовала, пока могла?

– Нет. Банды свирепствовали ещё больше года. Да и потом вплоть до коллективизации давали о себе знать. А она больше к оружию не прикасалась и никакого вреда советской власти не причиняла. Но успела она не так мало… Присвоила чужое имя…

Я полистал дело и нашёл описание, как Черепахина стала Анной Петровной Тарасовой.

Анна Георгиевна пришла в себя оттого, что кто-то лил ей воду на пересохшие губы, и обжигающие холодом струйки сбегали по шее на грудь.

Она открыла глаза, увидела перед собой мокрые губы Ивашковского, его отёчное небритое лицо и рачьи – за стеклом очков – зрачки. Глотнула воды, прошептала «хватит» и снова закрыла глаза. В левом плече горела рана. Она попробовала шевельнуть пальцами и не смогла. Неумело наложенные бинты резали шею и давили грудь.

– Почему же ты шепчешь?

– Не знаю, – громко сказал Ивашковский, и собственный голос показался ему противным.

– Тридцать семь человек потеряли.

От полковника несло самогонным перегаром. Он недавно прибился к её отряду вместе с несколькими повстанцами. Это были опустившиеся, вечно пьяные люди, давно махнувшие рукой на все человеческие условности. В отряде они попытались вести себя дерзко и независимо, позволяя себе хамство по отношению даже к ней, Черепахиной. Двоих пришлось пристрелить, а Дуганову указать место. Больше из рамок они не выходили, но смотрели косо, дожидаясь, когда Дуганов займет её место и можно будет начать прежнюю развесёлую жизнь.

Дуганов торопливо развинтил флягу и подал ей. Она отпила глоток не морщась, как пьют воду.

– Сейчас поезжайте в Приленск и привезите врача.

– Не будьте бабой, полковник. Мы остановимся на Струнинской заимке. Езжайте!

Ей сделалось хуже, она закрыла глаза и снова провалилась в темноту.

Дуганов неохотно засобирался, взяв себе в помощь десяток своих «гвардейцев».