Полдень, XXI век, 2003 № 04

Грязное прошлое автор выписал гораздо рельефнее, чем светлое будущее, — и это давало некий ключ к пониманию того, отчего Митрич любит сидеть рядом с Прологом.

— Ну, чего ты, Мишаня, топчешься, однако? — не раскрывая глаз сказал Митрич. — Устраивайся, однако, ёлы-палы.

— Давно медитируешь?

— Как солнышко восстало, — охотно ответил Митрич и предложил выпить и покурить.

Пиво я налил, а от папиросы отказался.

— Зря, Мишаня. Табачишко — в суете передышка, — наставительно изрек Митрич. Рожденный по воле Автора в далекой Сибири, он был обречен обильно пересыпать речь диалектизмами, пословицами и поговорками.

— Слышал новость? Бегунько брякнул, что нас сокращать будут.

— Ну, — индифферентно прокомментировал Митрич.

— Вот тебе и «ну». Уберут кого-нибудь.

— Баба с воза — кобыле легче.

— Ты это о ком, Митрич?

Митрич смутился и наконец-то открыл глаза.

— Да это так, по привычке сорвалось. Ну уберут, так уберут, чего суетиться-то? Слыхал про блуждающие сюжеты? Ну и вот.

— Ты, Митрич, прям, как в детском саду, — хлебнув пива, пригорюнился я. — Во всякую ерунду веришь.

— На то он и герой, чтобы верить, — почти афоризмом ответил Митрич и тоже хлебнул.

…Бог знает, где и когда родился сей миф. Может, еще в те времена, когда книги писались от руки. Дескать, души некоторых героев окончательно забытых творений не умирают вместе с оными, а могут переселяться в новые рукописи со схожими сюжетами. Этакая книжная реинкарнация. Если все так и есть, Митрич может быть спокоен: Авторы любят колоритных типажей с богатым жизненным опытом на горбу, мудрой хитринкой в глазах и неисчерпаемым кладезем историй и народных выражений. По крайней мере в сопредельных с нами книжках проживало штук пять таких героев — два геолога, охотник и еще кто-то. Я их путал, потому что редко встречал, а говорили и щурились они одинаково, будто их в одной школе обучали.

Впрочем, даже если блуждающие сюжеты — сущая ерунда, беспокоиться Митричу все равно не о чем. Он как раз то слово, которое из песни не выкинешь. Сильно раненный по ходу действия, Митрич героически умирает на 240–242-й страницах, в окружении безутешного экипажа и на руках любимой женщины. Умирает долго, пафосно, завещая всем нам во имя науки и торжества человеческой мысли успешно завершить полет. О, за такую живинку Автор будет цепляться руками и ногами! Да и редакторам подобные душещипательные моменты тоже ложатся на сердце. Так что у Митрича полная бронь, с какого бока не взгляни.

— Ты во вторую, а ли в ночь? — спросил Митрич.

— Да неужели же ничего нельзя сделать?! — заглушил окончание фразы пронзительный вскрик Тони.

Здрасьте, начинается. Где это я? Ага, эпизод «У одра», без слов, но с эмоциями.