Полдень, XXI век, 2003 № 04

Некоторое время мы с Бегунько гипнотизировали недоеденный рассольник. Ни дать ни взять, как два каких-нибудь безумных профессора из переводной фантастики — сосуд с биоплазмой в ожидании таинств рождения жизни. Рассольник признаков жизни не подавал, медленно остывая.

Тут робот-официант, поскрипывая резиновыми колесиками, привез графинчик с водкой и пару блюдечек с закусками. Бегунько убрал первую стопочку внутрь, скромно хакнул в сторонку и сказал:

— Что «ну»? — новость никак не укладывалась в голове.

— Надо же что-то делать!

Может, и в самом деле нужно было что-то делать, но не с Бегунько же.

— Да ладно тебе. Все будет хорошо, — сказал я, отодвигая стул.

— Ой ли? — прищурился Бегунько, наливая по второй. — Ты, Лекало, только подумай, какую тебе жизнь готовят! — Но я все равно уже шагал к выходу. Сзади булькнуло и хакнуло.

— Эх, настанет времечко! — повысил голос персонаж. — Сейчас ты, Лекало, брезгуешь Бегунько, а вот потом попомнишь! Думаешь, герой, космопроходец? Как же, видали мы таких героев: чик-чик и нету! Слова единого и то не останется. А Бегунько был, есть и будет! Потому что вы все — фишки, а я — личность в развитии, я — как слово в песне! Я, Бегунько!..

Конца монолога, в котором хвастливые нотки странным образом переплетались с испуганными, я уже не слышал. Обогнув здание кафешки, я торопливо продрался через заросли кизила и очутился около Пролога.

На последней странице Пролога сидел литературный сибиряк Митрич, он же бортинженер звездолета «Поиск» Анатолий Дмитриевич Мегалов. Митрич устроился спиной к первой главе и лицом на Пролог, чтобы была видна кривая, сплошь заболоченная улочка со скользкими, втоптанными в грязь тротуарами вдоль высоких глухих заборов. Рядом с бортинженером стояли три бутылки пива и пластиковый стаканчик. Пиво было не наше: до того, что в будущем люди могут хотеть пить пиво, Автор не додумался. Но Митрич хотел и доставал его с постоянным успехом. Сейчас Митрич медитировал, вслушиваясь в пьяную песнь компании фабричных. С помощью заборов и друг друга фабричные пытались двигаться, но каждый новый шаг заканчивался чьим-то обязательным падением. Это, впрочем, ухудшало лишь внешний вид бедолаг, не сказываясь на качестве пения: даже перемежаемая паузами и матом песня была чудо как хороша, ибо за десятки лет неустанной практики фабричные отшлифовали исполнение до идеального.

Несколько секунд я смотрел на залитый солнцем космодром, на ряды празднично-ярких ракет, на здание Астровокзала, которое испуганным котом выгнуло крышу-спину, а потом вновь уставился на дождливый псевдопровинциальный пейзаж конца XIX века.