Любовь в полдень

Бормоча бессвязные, но полные нежности слова, Кристофер покрыл поцелуями ее шею, добрался до воротника рубашки и расстегнул несколько пуговиц: внизу оказалась лишь тонкая короткая сорочка — из тех, которые обычно надевали поверх корсета. Кристофер легко обнажил безупречную фарфоровую грудь, склонил голову и принялся ласкать, дразнить языком и губами. Осторожные прикосновения зубов тревожили чувствительную кожу. А главное, ни на миг не прекращалось неумолимое, ритмичное движение бедер... любимый подчинил, безраздельно завладел всем ее существом и теперь настойчиво возводил на вершину желания.

Сжав ладонями голову, он целовал глубоко и жадно, как будто старался выпить душу. Беатрикс отвечала искренне, прижималась всем телом, обнимала, удерживала и руками, и ногами. Однако внезапно ласки прекратились, и с невнятным хриплым восклицанием Кристофер отстранился.

— Нет, — простонала она. — Пожалуйста...

Пальцы прикоснулись к губам и заставили замолчать.

— Черт возьми, как же я тебя хочу! — Судя по тону, открытие особой радости не принесло.

— Даже несмотря на раздражение?

— Ты меня не раздражаешь. — Он старательно застегнул ее рубашку. — Так казалось поначалу, но теперь понимаю, что ощущение сродни тому, которое возникает, когда затекает нога. Начинаешь двигаться, кровь оживает, и чувствительность постепенно возвращается. Немного неудобно и даже больно, но в то же время хорошо. Понимаешь, что я хочу сказать?

— Да. Из-за меня у тебя зудят ноги.

Он улыбнулся:

— Помимо прочего.

Они лежали рядом и смотрели друг на друга. Какое прекрасное, редкое лицо, думала Беатрикс, четко очерченное, безупречно правильное. От холодного совершенства спасали лишь смешливые морщинки в уголках глаз и чувственные губы. Загорелая обветренная кожа свидетельствовала о... богатом жизненном опыте. Такое лицо наверняка заставляло женские сердца биться быстрее.

Беатрикс застенчиво тронула пальцем шрам от штыка на плече. Неровное красноватое углубление резко выделялось на гладкой, похожей на атлас коже.

— До чего же, наверное, было больно, — прошептала она. — А сейчас раны напоминают о себе?

Кристофер молча покачал головой — точнее, попытался, потому что лежа эта сделать нелегко.

— Тогда... что же тебя так мучает?

Он задумался, а ладонь тем временем проникла под выбившийся край рубашки и по-хозяйски легла на талию.

— Не могу вернуться к себе прежнему, — наконец заговорил он. — И в то же время не могу оставаться таким, каким был во время войны. А если я не тот и не другой, то непонятно, что наполняет существование, помимо бесконечных убийств. — Взгляд устремился вдаль, в кошмарный туман.