Вскрытие показало…

Он сказал, что и так уже прессе известно слишком много, и единственный способ прекратить этот бардак — ничего не обсуждать с теми, кого убийства не касаются непосредственно…

— Да, конечно, — перебила я. — И все же я-то здесь при чем? Раскрытие этих убийств входят в мою компетенцию — они что, забыли об этом?

— Успокойтесь, — мягко сказал Марино. — Мы ведь с вами сидим в этой машине, разве не так?

— Да. — Я взяла себя в руки. — Да, конечно."

"— Мне вообще на Таннера с его приказами плевать. Может, он распсиховался из-за вашего компьютера. Или просто не хочет, чтоб полицейских можно было хоть в чем-то заподозрить.

— Пожалуйста…

— Или тут дело в чем-то еще, — пробормотал Марино себе под нос.

В любом случае он не собирался делиться со мной своими подозрениями.

Марино резко переключил передачу, и мы поехали к реке, к югу от Беркли-Даунз.

Следующие десять минут — а может, пятнадцать или двадцать, я не засекала, — прошли в молчании. Я с безразличным видом смотрела в окно. Мне казалось, что со мной сыграли злую шутку, что меня не посвятили в некую тайну, которая для всех остальных уже давно не тайна. Ощущение, что со мной никто не желает иметь дела, становилось невыносимым. Я была на грани истерики и уже не могла поручиться ни за правильность своих суждений, ни за свою сообразительность, ни даже за собственный рассудок — короче, вообще ни за что.

Мне оставалось только размышлять о жалких остатках того, что всего несколько дней назад казалось успешной карьерой. Меня и моих подчиненных обвинили в разглашении информации. Мои попытки провести модернизацию подорвали мою же систему строгой секретности.

Даже Билл больше мне не доверяет. Теперь вот и полицейским запретили со мной общаться. Кончится все тем, что я стану козлом отпущения — на меня свалят все ошибки и промахи, которые были допущены при расследовании последних убийств. Эмберги, пожалуй, придется освободить меня от занимаемой должности — не сейчас, так в недалеком будущем.

Марино бросил на меня взгляд.

Я и не заметила, что мы уже припарковались.

— Сколько досюда миль? — спросила я.

— Откуда?

— Оттуда, откуда мы приехали, — от дома Сесиль.

— Ровно семь целых четыре десятых мили, — бросил Марино, даже не взглянув на спидометр.

При дневном свете я едва узнала дом Лори Петерсен.

Он казался нежилым, пустым, заброшенным. Белый сайдинг на фасаде в тени казался темным, бело-голубые жалюзи выглядели тускло-синими. Лилии, что росли под окнами, кто-то вытоптал — наверное, следователи, прочесавшие каждый дюйм в поисках вещественных доказательств.