Индийский поход. Хорунжий

Попробовали сделать переход в темноте, верблюды падали на каждом шагу, лошади — через три-пять. Когда выкатилось безжалостное солнце, стало совсем невмоготу. Укрыться от него было негде — казаки изобретали самые фантастические способы спасения от палящих лучей: от огромных тюрбанов из бешметов до передвижных навесов из пик и попон. Подножие первых встреченных обветренных скал, торчащих вверх в виде уродливых цветков и дающих малейшую тень, немедленно заполнялось самыми шустрыми. Захваченная с собой вода, вопреки приказу, была выпита до донышка. Казацкие фляги опустили, как и полковые бурдюки. В глазах казаков, даже у самых стойких, поселился страх.

Положение достигло критической точки ближе к трем пополудни. Везде валялись верблюды, брошенная поклажа, павшие кони и скрючившиеся в приступе кишечной боли люди. Белый отправил полусотню к той луже, которой вчера побрезговали. Вернулись водовозы с ведрами белой грязи — после ее отстоя удалось напоить мутной жижей самых страждущих, но полковник с содроганием понял: до следующего источника не дойдем.

Его смуглое лицо, еще больше почерневшее за последние дни, исказила внутренняя боль — он решился на отчаянный шаг, на такой, который ему могли не простить. Полоснул своего коня по жиле на шее и припал губами к потоку теплой крови."

"— Уж лучше мочу свою выпить! — потрясенно молвил кто-то рядом.

В казаках всегда жило резкое предубеждение к сыроядцам — скорее всего, один из фрагментов коллективной памяти о Батыевом нашествии. Святотатство, совершенное полковником, было встречено глухим ропотом — очень слабым, почти беззвучным, сил на большее ни у кого не осталось. А несколько десятков самых резких, отмороженных на всю голову воинов повторили поступок своего командира.

— Двигаемся дальше, — хрипло выдавил из себя Белый, зажимая окровавленными пальцами надрез на шее коня. — Нам бы еще пару верст продвинуться вперед.

— Не можем, батько! — с надрывом вырвалось у седобородого воина с тельником-крестом на груди.

— Можешь! Ты сможешь, Семен! Ты Альпы прошел!

— Мочи нет! Изнурился! — всплакнул казак.

«Если даже такие несгибаемые, как Сеня, покорились, чего же требовать от остальных?» — подумал Белый, падая духом.

— Воды! Воды! — твердил как молитву, раскачиваясь из стороны в сторону, молодой станичник, живший в доме по соседству с полковничьим в Усть-Бузулукской. Он повалился набок, глаза закатились.

— Солнечный удар, — выкрикнул в сердцах Семен, сердясь то ли на солнце, то ли на парня, то ли на чертово плато, то ли на командира.

Полковник в отчаянии вгляделся вперед. Раскаленный дрожащий воздух обманывал, как джин пустыни, рисуя картины бегущих ручьев и приближающихся всадников.