Пограничье

— он торжествует и то ли смеется, то ли плачет, то ли стонет, выгибаясь, чтобы, не прекращая бешеного ритма, исступленно целовать мои губы, шею, и грудь, и все, до чего может дотянуться, до тех пор, пока я не взлетела над кроватью, сжав ногами его крепкое тело, пока не задрожала, покрывшись внезапной испариной, пока с моих губ не сорвался последний безмолвный, исполненный блаженства и благодарности стон.

   А затем спальня погрузилась в тишину, нарушаемую только шумным дыханием и шелестом моих взбудораженных мыслей.

   Наконец, Пауль открыл глаза, которые, утратив черноту желания, приобрели свой естественный цвет и, повернув голову, внимательно вгляделся в мое лицо. Я нервно облизала моментально пересохшие губы, а он подорвался:

   — Пить хочешь? Я сейчас.

   Совершенно не стесняясь своей наготы, метнулся в ванную и вернулся ко мне спустя минуты три с мокрыми волосами, блестящими капельками на смуглой коже и высоким стаканом с водой. Неотрывно смотрел, как я пью, а я, понимая, что надо будет что-то сказать, пила мелкими медленными глотками, внимательно рассматривая ветки волшебного дерева на потолке.

   — Ты... все хорошо? — Павлик Все-таки отобрал стакан и, небрежно швырнув его на тумбочку, схватил меня за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.

   — Да... — пробасила я не своим голосом.

   Костяшками пальцев он провел по моей скуле и прошептал совсем уж неожиданное:

   И уточнил немедленно, заметив, как непроизвольно взметнулись вопросительным знаком мои брови:

   — В следующий раз обязательно будет лучше. Я позабочусь о тебе. Просто завелся, как мальчишка... Прости.

   И тут плотину, выстроенную заботами моего сыщика, прорвало, и мысли хлынули в мою пустую голову. Я испугалась.

   — Позаботишься? — натянула простыню на внезапно похолодевшие плечи. — А сейчас? Сейчас ты, что же...

   — Сонюш, — ласковое прозвище лезвием прошлось по оголенным нервам, и я дернулась, как от удара, поднырнула под мужскую руку и, схватив лежащее на кресле платье, попятилась к двери в ванную.

   — Что случилось? — Павлик хмурился, следя за моими передвижениями.

   — Ты большой мальчик, — я завела руку за спину, пытаясь нащупать ручку. — Уверена, ты знаешь, как это все правильно назвать...

   — Прекрати! — он поднялся с кровати, в два шага преодолел разделяющее нас пространство, отшвырнул парусом себе за спину Дунькино платье и обнял меня. — Что происходит?

   Если бы он не смотрел на меня так встревоженно, если бы не хмурился, если бы не сжимал почти до хруста мои ребра я, возможно, просто вырвалась бы из его захвата и не стала ничего отвечать. Но он очевидно переживал. И я решила, что будет нечестно и, по меньшей мере, бессовестно оставить его без объяснений.