Пограничье

   И я честно ответила:

   — Ох! — ну, просто невозможно же врать, когда тебя спрашивают так искренне.

   Выпад. Выпад. Выпад. Замер и выдохнул. Вдохнул шумно и снова выпад. Ничего не вижу. Глаза зажмурены. Пот ручьем течет по вискам на подушку. Никакой бани не надо…

   — Я так и подумал, — хрипло озвучил Пауль, а я не поняла, к чему были произнесены эти слова, но охнула еще раз, на всякий случай и потому что молчать же было невозможно больше.

   — Посмотри на меня! — я открыла глаза, наткнувшись на абсолютно шальной взгляд.

   — Я совершенно убит, — ме-едленное движение вперед и зубы царапают большой палец на моей ноге. Офигеть! — А ты говоришь о беспомощности.

   Павлик сжал челюсти так сильно, что на скулах выступили два бледных пятна, и, не разжимая губ, в такт движению:

   — Ты. Меня. Убиваешь. Просто. Ми-и-и-и-лая!

   Развернул меня, словно куклу, усадив на себя верхом и, подхватив в колыбель ладоней мою грудь, довольно заурчал:

   — Ты ж мое счастье!

   — Именно ты... Черт!.. Назад немного откинься... Вот та-ак!

   И это протяжное «та-ак», кажется, было последним, что я услышала перед тем, как провалиться в бессознательный восторг полностью.

   Одно могу сказать точно. Второй раз было действительно лучше. Пауль Эро умел «заботиться» о женщинах. Правда, об этом я подумала много позже, когда приходила в себя, лежа на животе и тихо улыбаясь в подушку, чувствуя, как Павлик бездумно чертит дорожки вдоль моего позвоночника.

   — У тебя даже спина красивая, честное слово, — пробормотал он и поцеловал меня куда-то в район правой лопатки. — Ну, не прячься... Я когда не вижу твоего лица, начинаю бояться, что ты опять что-то придумываешь.

   — Не придумываю, — призналась я, оборачиваясь к нему, не забыв подтянуть простыню повыше. — Просто пытаюсь переварить произошедшее.

   Павлик поймал мою руку, мягко поцеловал ладонь и, очертив большим пальцем контур эльфийской бабочки, сказал:

   — У меня для тебя подарок.

   — Еще один? — я кивнула на корзину с кленовыми листьями. — Мне понравился букет.

   — Я рад. Подожди... — он перегнулся через меня и открыл тумбочку, чтобы достать две коробочки. Ту, что была большего размера, он открыл сам, и сам же надел мне на руку браслет.

   — Красивый, — признала я, не зная, куда деть глаза от смущения. Вдруг выяснилось, что мне мужчины никогда не делали подарков, если папу Рода не считать, и как в таких случаях поступать, было неясно. Павлик быстро догадался о причине моего смятения и, лениво откинувшись на подушки, смешливым дурашливым голосом произнес:

   — Теперь благодари, — и уточнил, чтобы у меня сомнений не возникло в том, как именно я должна это делать:

   — Благодарственные поцелуи — они самые сладкие.

   — Это почему? — я наклонилась над ним, ожидая ответа.