Атомный поезд. Том 1

Он вспомнил змеиную улыбку, барственную снисходительность, вальяжный голос… Вот кого он ненавидел до глубины души.

– Если я окажусь в «положении ноль», то виноватым в этом будет Курт, – сказал он. – Прощайте.

Сдвинув половинки «Сименса», он с размаху забросил его в небольшой, затянутый ряской пруд. Его совершенно не беспокоило, что возможные наблюдатели могут зафиксировать этот жест и телефон достанут. Если преследование – плод его воспаленного воображения, значит, никто ничего не увидит. Если нет, то телефон – не самая большая улика. Правда, он не знал, какими уликами располагает контрразведка.

На следующий день генерал Фальков попросился в давно запланированную командировку, но нарвался на отказ – мол, нет денег. Попробовал получить пистолет и снова отказ – мол, сейчас идет инвентаризация оружия… Все стало ясно. Кроме одного: что делать? Он не видел наблюдателей, хотя кожей чувствовал чужие недоброжелательные взгляды. Наверное, если постараться, то можно от них оторваться. Но что дальше? Без поддержки, без документов, без явок… Куда он денется…

Прометей сидел у себя дома и допивал бутылку коньяка. Долбанный БЖРК! Будь он проклят! На нем получился прокол, а до этого столько лет все проходило гладко! Будь проклята армейская служба, которая на протяжении всей жизни не принесла ему ничего хорошего! Одну головную боль! Будь прокляты эти сволочи, что раскусили его двойную игру и теперь ведут тотальную слежку, загоняя в угол! Будь проклят и Курт, и Бицжеральд, и все, кто стоит за его спиной…"

"Время от времени он поднимал трубку то одного, то другого телефона, звонил по несуществующим номерам, подходил к окну и, прячась за шторой, разглядывал в бинокль двор, где так и стоял подозрительный белый фургон. В правой части двора, у заднего входа в продуктовый магазин толклась троица алкашей в замусоленных жеваных футболках и тренировочных штанах с оттянутыми коленками, отчего создавалось комичное впечатление, будто мужики стоят на полусогнутых ногах. Вениамин Сергеевич только мазнул по ним взглядом и повел окуляры дальше. Алкаши, вроде, вполне натуральные, одного он, кажется, видел и прежде. Хотя кто знает… В том спектакле, в котором он сейчас играет, нет ничего определенного, все зыбкое и двусмысленное.

Он поднял бинокль и стал всматриваться в миллионы огней ночной Москвы. Это было прекрасное и успокаивающее зрелище, если бы можно было раствориться в нем, навсегда забыв о совершенных ошибках…

Вдруг в дверь постучали. Не позвонили, а именно постучали. Невероятно! Никто в столь позднее время не стучит в генеральские двери, да никто и не может пройти мимо консьержки, которая всегда предупреждает о визитере! Это могут быть только они!

– Подойди к двери! – крикнул он жене.