Подвигъ

Полка, шириной съ книжную, подъ ногами и бугристое мѣсто на скалѣ, куда вцѣпились пальцы, было все, что оставалось Мартыну отъ прочнаго міра, къ которому онъ привыкъ.

Онъ почувствовалъ слабость, мутность, тошный страхъ, — но вмѣстѣ съ тѣмъ странно-отчетливо видѣлъ себя, какъ бы со стороны, въ открытой фланелевой рубашкѣ и короткихъ штанахъ, неуклюже прильнувшимъ къ скалѣ, отмѣчалъ чертополошинку, приставшую къ чулку, и совсѣмъ черную бабочку, которая съ завидной небрежностью пропорхнула тихимъ чертенкомъ и стала подниматься вдоль скалы, — и хотя никого не было кругомъ, передъ кѣмъ стоило бы пофорсить, Мартынъ сталъ насвистывать и, давъ себѣ слово никакъ не отвѣчать на приглашенія пропасти, принялся медленно переставлять ноги, подвигаясь влѣво. Ахъ, если бъ видать, куда заворачиваетъ карнизъ! Скала какъ будто надвигалась на него, оттѣсняла въ бездну, нетерпѣливо дышавшую ему въ спину. Ногти впивались въ камень, камень былъ горячъ, синѣли пучки цвѣтовъ, неполной восьмеркой пробѣгала ящерица и застывала, мухи лѣзли въ глаза. Иногда приходилось останавливаться, и онъ слышалъ, какъ самому себѣ жалуется, — не могу больше, не могу, — и тогда, поймавъ себя на этомъ, онъ начиналъ издавать губами зачаточный мотивъ — фокстротъ или марсельезу, — послѣ чего облизывался и, опять, жалуясь, продолжалъ продвигаться вбокъ. Оставалось полсажени до заворота, когда что-то посыпалось изъ-подъ подошвы и, вцѣпившись въ скалу, онъ невольно повернулъ голову, и въ солнечной пустотѣ медленно закружилось бѣлое пятнышко гостиницы. Мартынъ закрылъ глаза и замеръ, но, справившись съ тошнотой, опять задвигался. У поворота онъ быстро сказалъ: «Пожалуйста, прошу тебя, пожалуйста», — и просьба его была тотчасъ уважена: за поворотомъ полка расширялась, переходила въ площадку, а тамъ уже былъ знакомый жолобъ и вересковый скатъ.

Тамъ онъ отдышался, ощущая во всемъ тѣлѣ ломоту и дрожь. Ногти были темно-красные, словно онъ рвалъ клубнику, и горѣло ободранное колѣно. Опасность, которую онъ только что пережилъ, казалась ему куда дѣйствительнѣе той, на которую онъ напоролся въ Крыму. Теперь онъ испытывалъ гордость, но эта гордость вдругъ утратила всякій вкусъ, когда Мартынъ спросилъ себя, могъ ли бы онъ снова, уже по собственному почину, продѣлать то, что онъ продѣлалъ случайно. Черезъ нѣсколько дней онъ не выдержалъ, опять поднялся по вересковымъ кручамъ, но, добравшись до площадки, откуда начинался карнизъ, не рѣшился на него ступить. Онъ сердился, науськивалъ себя, издѣвался надъ своей трусостью, воображалъ Дарвина глядящаго на него съ усмѣшкой... постоялъ, постоялъ, да махнулъ рукой, да пошелъ назадъ, стараясь не обращать вниманія на грубіяна, буйствовавшаго у него въ душѣ.