Подвигъ

Обѣдъ прошелъ молчаливо, если не считать шумное присасываніе, съ которымъ Михаилъ Платоновичъ ѣлъ супъ. Ирина съ матерью была въ загородной санаторіи, а Ольга Павловна къ обѣду не вышла, такъ что сидѣли втроемъ. Позвонилъ телефонъ, и Зилановъ, жуя на ходу, проворно ушелъ въ кабинетъ. «Я знаю, вы баранину не любите», — тихо сказала Соня, — и Мартынъ молча улыбнулся, чуть-чуть приглушая улыбку. «Зайдетъ Іоголевичъ, — сказалъ Михаилъ Платоновичъ, вновь садясь за столъ. — Онъ только что изъ Питера. Дай горчицу. Говоритъ, что перешелъ границу въ саванѣ». «На снѣгу незамѣтнѣе», — черезъ минуту выговорилъ Мартынъ, чтобы поддержать бесѣду, — но бесѣды не вышло.

Іоголевичъ оказался толстымъ, бородатымъ человѣкомъ въ сѣромъ вязаномъ жилетѣ и въ потрепаномъ черномъ костюмѣ, съ перхотью на плечахъ. Торчали ушки черныхъ ботинокъ на лястикахъ, а сквозь неподтянутые носки брезжили завязки подштанниковъ; его полная невнимательность къ вещамъ, къ ручкѣ кресла, по которой онъ похлопывалъ, къ толстой книжкѣ, на которую онъ сѣлъ и которую безъ улыбки вынулъ изъ-подъ себя и, не посмотрѣвъ на нее, отложилъ, — все это указывало на его тайное родство съ самимъ Зилановымъ. Кивая большой кудреватой головой, онъ только кратко поцокалъ языкомъ, узнавъ о горѣ Зилановыхъ, и затѣмъ, съ мѣста въ карьеръ, мазнувъ ладонью сверху внизъ по грубо скроенному лицу, пустился въ повѣствованіе. Было очевидно, что единственное, чего онъ полонъ, единственное, что занимаетъ его и волнуетъ, — это бѣда Россіи, и Мартынъ, съ содроганіемъ представлялъ себѣ, что было бы, если бъ взять да перебить его бурную, напряженную рѣчь анекдотомъ о студентѣ и кузинѣ. Соня сидѣла поодаль, оперевъ локти на колѣни, а лицо на ладони. Зилановъ слушалъ, положивъ палецъ вдоль носа, и изрѣдка говорилъ, снимая палецъ: «Простите, Александръ Наумовичъ, — но вотъ вы упомянули...» Іоголевичъ на мгновеніе останавливался, моргалъ и затѣмъ продолжалъ говорить, и его лѣпное лицо замѣчательно играло, безпрестанно мѣняя выраженіе, — играли косматыя брови, ноздри грушеобразнаго носа, складки волосатыхъ щекъ, между тѣмъ, какъ руки его, съ черной шерстью на тыльной сторонѣ, ни одной секунды не оставались въ покоѣ, что-то поднимали, подбрасывали, схватывали опять, расшвыривали во всѣ стороны, и жарко, съ раскатами, онъ говорилъ о казняхъ, о голодѣ, о петербургской пустынѣ, о людской злобѣ, скудоуміи и пошлости. Ушелъ онъ за-полночь, и уже съ порога вдругъ обернулся и спросилъ, сколько стоятъ въ Лондонѣ галоши. Когда закрылась за нимъ дверь, Зилановъ остался нѣкоторое время стоять въ раздумьи и, погодя, ушелъ наверхъ, къ женѣ. Черезъ три минуты раздался звонокъ: Іоголевичъ вернулся; оказалось, что онъ не знаетъ, какъ дойти до станціи подземной дороги.