Подвигъ

Мартынъ ничего не отвѣтилъ, захлопнулъ дверь, яростно вычистилъ зубы, раскрылъ постель, словно хотѣлъ изъ нея кого-то выкинуть, и, поворотомъ пальцевъ прикончивъ свѣтъ лампы, накрылся съ головой. Но и сквозь одѣяло онъ услышалъ, спустя нѣкоторое время, поспѣшные шаги Сони по коридору, стукъ ея двери, — не можетъ быть, чтобъ она дѣйствительно ходила внизъ телефонировать, — однако онъ прислушался, и снова было затишье, и вдругъ опять зазвучали ея шаги, и уже звукъ былъ другой, — легкій, даже воздушный. Мартынъ не выдержалъ, высунулся въ коридоръ и увидѣлъ, какъ Соня вприпрыжку спускается внизъ по лѣстницѣ, въ бальномъ платьѣ цвѣта фламинго, съ пушистымъ вѣеромъ въ рукѣ и съ чѣмъ то блестящимъ вокругъ черныхъ волосъ. Дверь ея комнаты осталась открытой, свѣта она не потушила, и тамъ еще стояло облачко пудры, какъ дымокъ послѣ выстрѣла, лежалъ наповалъ убитый чулокъ, и выпадали на коверъ разноцвѣтныя внутренности шкапа.

Вмѣсто радости за друга, Мартынъ почувствовалъ живѣйшую досаду. Все было тихо. Только изъ спальни Зилановыхъ исходилъ томительный храпъ. «Чортъ ее побери», — пробормоталъ онъ и нѣкоторое время разсуждалъ самъ съ собой, не отправиться ли ему тоже на балъ, — вѣдь было три билета. Онъ увидѣлъ себя взлетающимъ по мягкимъ ступенямъ, въ смокингѣ, въ шелковой рубашкѣ съ набористой грудью, какъ носили франты въ тотъ годъ; въ легкихъ лаковыхъ туфляхъ съ плоскими бантами; вотъ — изъ раскрывшихся дверей пахнуло огнемъ музыки. Упругій и нѣжный нажимъ мягкой женской ноги, которая все поддается и все продолжаетъ касаться тебя, душистые волосы у самыхъ губъ, щека, оставляющая на шелковомъ лацканѣ налетъ пудры — все это извѣчное, нѣжное, банальное волновало Мартына чрезвычайно. Онъ любилъ танцевать съ незнакомой дамой, любилъ пустой, цѣломудренный разговоръ, сквозь который прислушиваешься къ тому чудному, невнятному, что происходитъ въ тебѣ и въ ней, что будетъ длиться еще два-три такта и, ничѣмъ не разрѣшившись, пропадетъ навѣки, забудется совершенно.