Подвигъ

Михаилъ Платоновичъ впился опять въ полуисписанный листъ, взялся за перо и, — потрепетавъ имъ по воздуху надъ самой бумагой, прежде, чѣмъ претворить эту дрожь въ быстрый бѣгъ письма, — одновременно далъ перу волю и сказалъ: «Онѣ вѣроятно сейчасъ вернутся». Мартынъ притянулъ къ себѣ съ сосѣдняго стула газету, — она оказалась русской, издаваемой въ Парижѣ. «Какъ занятія?» — спросилъ Зилановъ, не поднимая глазъ съ ровно бѣгущаго пера. «Ничего, хорошо», — сказалъ Мартынъ и отложилъ газету. «А давно онѣ ушли?» Михаилъ Платоновичъ ничего не отвѣтилъ, — перо разгулялось во всю. Зато минуты черезъ двѣ онъ опять заговорилъ, все еще не глядя на Мартына. «Баклуши бьете. Тамъ вѣдь главное — спортъ». Мартынъ усмѣхнулся. Михаилъ Платоновичъ быстро потопалъ по строкамъ прессъ-бюваромъ, и сказалъ: «Софья Дмитріевна все проситъ у меня дополнительныхъ свѣдѣній, но я ничего больше не знаю. Все, что я зналъ, я ей тогда написалъ въ Крымъ». Мартынъ кашлянулъ. «Что вы?» — спросилъ Зилановъ, усвоившій въ Москвѣ это дурное рѣченіе. «Я ничего», — отвѣтилъ Мартынъ. «Это о смерти вашего отца, конечно, — сказалъ Зилановъ и посмотрѣлъ тусклыми глазами на Мартына. — Вѣдь это я извѣстилъ васъ тогда». «Да-да, я знаю», — поспѣшно закивалъ Мартынъ, всегда чувствовавшій неловкость, когда чужіе — съ самыми лучшими намѣреніями — говорили ему объ его отцѣ. «Какъ сейчасъ помню послѣднюю встрѣчу — продолжалъ Зилановъ. — Мы столкнулись на улицѣ. Я тогда уже скрывался. Сперва не хотѣлъ подойти. Но у Сергѣя Робертовича былъ такой потрясающій видъ. Помню, онъ очень безпокоился, какъ вы тамъ живете въ Крыму. А черезъ денька три забѣгаю къ нему, и на-те вамъ — несутъ гробъ». Мартынъ кивалъ, мучительно ища способа перемѣнить разговоръ. Все это Михаилъ Платоновичъ разсказывалъ ему въ третій разъ, и разсказъ былъ въ общемъ довольно блѣдный. Зилановъ замолчалъ, перевернулъ листъ, его перо подрожало и тронулось. Мартынъ, отъ нечего дѣлать, опять потянулся къ газетѣ, но тутъ щелкнула парадная дверь, раздались въ прихожей голоса, шарканіе, ужасный кудахтающій смѣхъ Ирины.

Мартынъ вышелъ къ нимъ, и, какъ обычно при встрѣчѣ съ Соней, мгновенно почувствовалъ, что потемнѣлъ воздухъ вокругъ него. Такъ было и въ ея послѣдній пріѣздъ въ Кембриджъ (вмѣстѣ съ Михаиломъ Платоновичемъ, который мучилъ Мартына вопросами, сколько лѣтъ различнымъ колледжамъ, и сколько книгъ въ библіотекѣ, — межъ тѣмъ какъ Соня и Дарвинъ о чемъ-то тихо смѣялись), такъ было и сейчасъ: странное отупѣніе.