Принцесса, подонки и город тысячи ветров

Мне он тоже нравится. Он красив, внимателен, нежен… Выгоден. Может, конечно, его чувства напускные, и Косте по-другому просто воспитание не позволяет. Но я бы предпочла разовую сделку с понятными условиями, пусть бы даже она включала постель в обмен на документы. Пока сама в нём не увязла… Подонки себе чувств позволить не могут.

Зато с Эрланном можно чётко и ясно обозначить границы сотрудничества. Да и он слишком умён, чтобы переходить их. Боится спугнуть рыбёшку. Я, как поняла это ранее, нужна ему больше, чем он мне.

Значит, решено, к кому.

Но прежде, чем отправиться по известному мне адресу, подстерегла новую кухарку Косты в лавке мясника. Пусть у Стордаля полный дом слуг, даже домоправительница имеется, которой-то, собственно, и положено за припасами следить, но разве моя Абертина позволила бы неизвестным ей поставщикам привозить продукты? Или какую-нибудь Мильку отправила бы за правильными томатами для её фирменного пикантного сальморехо?

Я не сдержала слёз, когда высокая смуглянка нависла бесстрастной скалой над угрюмым мясником в окровавленном фартуке. Бессловесная их перепалка закончилась в пользу Абертины: мясник сплюнул на пол и первым отвёл взгляд. На прилавок лёг кусок нежнейшей вырезки, а взамен мясник, довольно хмыкнув, забрал уже лежавшие там монеты. Абертина никогда не торговалась, просто всегда давала ту цену, что, по её мнению, продукт стоил. И что самое удивительное – продавцы редко осмеливались спорить. Кухарка могла без слов так красноречиво указать на все изъяны товара, что даже у нечистых на руку торгашей совесть просыпалась.

И, как всегда, в чёрном. Кого она оставила в солнечном Раханди, кого оплакивала – так никому и не рассказала.

– Берти, – позвала я тихо. – Ста ли́сто па́не?

Абертина дёрнулась, как от удара, едва не выронив корзинку. С этой фразой на исковерканном раханском я всегда прибегала к ней на кухню в ожидании пышущей жаром свежей хлебной корочки.

Кухарка, замерев, медленно подняла на меня глаза. По её оливковой коже разливалась серость – будто покойницу увидела.

– Берти, это я, твоя Брисче́та…

Абертина с самого начала так и нарекла меня – Брочетой, «горбушкой» на раханском. Я же быстро переиначила в Брисчету под себя, и даже суровая кухарка, заслышав это в первый раз, не сдержала улыбки.

– О́ртис да Крус, судьбы вершащие, – осенила себя круговым знаком раханка и молча сгребла в свои объятия.

Два месяца следила Красная стража за каждым шагом бывшей прислуги семейства Оркан. Искали пропавшую дочь изменников. На девятой неделе за Абертиной пришли и отвели в мертвецкую следственного бюро. На обглоданное до неузнаваемости рыбами лицо и тело ребёнка та не смотрела. Не пощадила морская вода и алый бархатный плащик, превратив его в линялую тряпку.