Подарок для герцога. Вернуть отправителю!

Нашему малышу тоже придется забыть слово «папа», чтобы герцог Грейнский не боялся навещать наследника?

Габ такой сильный, такой смелый. Рвется в любой бой, побеждает в любой войне. Кроме той, что касается чувств. Он никогда не отважится полюбить… Я понимала: проклятие. Самой страшно – вдруг оно рабочее, и я, получив признание, упаду замертво, как Солея? Но как жить без его любви? Как?

Усмешка Сиеллы выворачивала внутренности. Гадина, стерва, мерзавка… Как страшно мне было открыть сердце после предательства. После Темы, после кисунь, после арабских духов и лживых командировок… И в итоге я пришла туда, откуда вышла.

Габриэл – бесстрашный генерал! Но он никогда не осмелиться сказать мне три чертовых слова.

Три. Чертовых. Слова.

Ворошилов бормотал их постоянно. И мне, и кисуням командировочным, и всем подругам до нашей помолвки… Говорил их так часто, что признание перестало что-либо значить. Оно ощущалось пустым, бессмысленным, голым.

Мне было плевать на слова. До момента, пока я не встретила этого мужчину. Винторогого, зеленоглазого. Несогласного их произнести даже один раз – для своей законной жены.

Нет, Габ не просто боялся сказать – Габ боялся чувствовать в полную силу. Что у него внутри? Есть ли там хоть что-то ко мне? Я не видела, не понимала. Но пригласить Сиеллу в наш дом было очень жестоко. Вряд ли любящий человек на такое способен.

Слезы обжигающим потоком текли по щекам, заливались за воротник. Я сбросила рукавицы на снег и поискала глазами чашу Сато… Она была наполнена всякой демонической чепухой до верха, но соседняя урна Шарии лоснилась довольным золотым боком. Подмигивала радужной окантовкой. Подозрительно. Словно осенняя богиня предвкушала победу.

Сато проиграет и эту битву за любовь. Как проиграла ее я…

Стиснув зубы, я стянула с безымянного пальца перстень с потемневшим от крови грайнитом. Мутный камень траурно мигнул в лучах сатарского рассвета.

Кольцо еле снялось, будто успело врасти в кожу. Если Темин бриллиант я легкомысленно забыла на полочке в ванной, то расставаться с подарком Габа было трудно. Он отрывался от кожи с невидимой кровью, с фантомной болью.

Жмурясь, я бросила перстень в чашу Сато. Оторвала от сердца с куском плоти, открыла рану.

– Вот мое подношение. Прими.

Укутавшись в пурпурную мантию, я осела на снег перед золоченой калиткой. Коснулась виском избирательной чаши Судьбоносной, схватилась за живот и позволила себе с чувством разреветься.

И за потоком слез не заметила, как лепестки и бутоны осели на землю. Как огонь избирательного сезона погас в главной жертвенной чаше. Как в Сатаре наступила весна.

Первая весна за много, много лет.

***

Я бы долго так сидела, не замечая перемен вокруг, если бы калитка за спиной не распахнулась с приглашающим скрипом.