Место под солнцем

— Кто еще, кроме Гришечкина, мог знать о пистолете?

— Глеб.

— Еще? Вспомните, пожалуйста. Это важно. Кто бывает у вас в доме?

— Врач из районной поликлиники, молодой человек из собеса, который приносит пенсию бабушке, старухи из нашего двора, с которыми бабушка общается.

— А с кем вы общаетесь? У вас ведь есть знакомые, подруги?

— Ко мне приходит иногда Маргоша. Маргарита Крестовская, моя бывшая одноклассница.

— Она знает о пистолете?

— Маргоша? Понятия не имею. И вообще, при чем здесь Маргоша?

— Вы говорили ей когда-нибудь, что у вас есть пистолет?

— Не помню. Он многие годы лежал в шкатулке, в ящике письменного стола. Мои родители погибли, когда мне было семь. Я в последний раз брала его в руки при переезде. Разбирала ящики, достала, протерла и положила на место, в шкатулку. Но это было два года назад.

— Протерли и положили на место? Он был заряжен?

— Я в этом не разбираюсь.

— В шкатулке вместе с пистолетом лежало еще что-то?

— Нет.

— Вы точно это помните?

— Совершенно точно.

— А пластмассовая коробка с патронами?

— Нет. Патронов не было. Да и вряд ли он мог быть заряжен. Мои родители — военные, они не держали бы в доме заряженное оружие в доступном для ребенка месте. А этот пистолет всегда находился в доме, сколько себя помню.

— Дело в том, Ольга Николаевна, что пистолет был заряжен. Он стоял на предохранителе. Эксперты предполагают, что из него было произведено три выстрела. Возможно, два пробные, тренировочные. Оружием действительно не пользовались много лет. А затем его разобрали, прочистили, смазали — в общем, привели в порядок и обстреляли. Третьим выстрелом был убит Глеб Калашников.

— Я вас очень прошу, — тихо произнесла Ольга, — не надо повторять мне столько раз, что Глеб убит. Это больно. Его сейчас хоронят. Я даже не могу с ним попрощаться. И еще, я прошу вас дать мне возможность поговорить с бабушкой. Ее надо успокоить. Она впервые попала в больницу. Я должна знать, как она себя чувствует.

— Хорошо, — кивнул Чернов, — я свяжусь с ее лечащим врачом.

Когда ее увели в камеру, Евгений Михайлович откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Он пытался понять, почему этот допрос так измотал его.

Следователь Чернов никогда не поддавался первым впечатлениям. Он запрещал себе оценивать людей, основываясь на личных эмоциях, на простых человеческих симпатиях и антипатиях. Он видел, как милейшие обаяшки оказывались отпетыми мерзавцами и как отвратительные с виду типы, тупые ублюдки, оказывались благородными рыцарями.

Он нагляделся на лгунов всех разновидностей. Были талантливые и бездарные, вдохновенные и ленивые. Одни врали от страха, от естественного желания выкрутиться или хотя бы потянуть время. И таких было большинство.