Почти счастливые женщины

Максим открыл дверь и несколько минут внимательно, изучающе, разглядывал ее.

– Ну, милости просим!

Аля вошла.

Вымыла руки и горящее лицо, пригладила волосы и направилась в комнату. Максим стоял у открытого балкона и курил. Обернулся:

– Ну привет.

– Привет.

Тишина.

Аля сидела, как школьница, опустив глаза и сложив на коленях руки. Максим смотрел на нее и чувствовал, как незнакомая прежде жалость и нежность заполняют его сердце. «Бедная девочка! А она же просто боится. Боится меня, дурака. Моей реакции. Отдала мне свою квартиру, готовит мне еду, стирает и гладит мои дурацкие тряпки, таскает продукты и не берет за них деньги. И боится! Меня, копеечного идиота, бездельника и дурака. Полнейшее ничтожество. Бедная Алька, любимая Алька! Любимая? О господи, да черт меня разберет! Черт разберет всю эту жизнь, впервые какую-то непонятную».

– Ну что? – спросил он. – Ты считаешь, это нормально, что такую новость я узнаю не от тебя, а от этой твоей, так сказать, подруги? Аля, ответь!

– Я… Я не знала, как тебе это сказать. – Она подняла на Максима глаза, полные отчаяния, страха и слез.

Он подошел к ней и сел на корточки. Взял в руки ее лицо.

– Я такая конченая сволочь, да, Алька? Такой подонок, что ты мне боялась сказать?

– Что ты, что ты, – с отчаянием заговорила она. – Ты самый лучший!

– Ну в этом ты заблуждаешься. И в этом заблуждении и есть твое большое несчастье.

Аля не выдержала, разрыдалась:

– Ты мое счастье, Максим! Большое счастье, слышишь! Ты прости меня, пожалуйста! Я правда не знала, как ты все это воспримешь.

– Боишься меня, – задумчиво произнес он. – А это, Алька, очень фигово. Очень фигово, понимаешь? Ведь если ты так считаешь, тогда зачем все? – В глазах его были боль и тоска. – Зачем, Алька?

Она схватила его за руку и забормотала, запричитала что-то малоразборчивое, но уловил он одно:

– Ты самый лучший и самый любимый…

Максим видел, что у нее начинается самая настоящая истерика, с громкими всхлипами, судорогами, иканием и бесконечным повторением одних и тех же слов.

Крепко прижав к себе, он гладил ее по голове, целовал опухшее и мокрое лицо, обнимал, и наконец она постепенно утихла.

Максим уложил Алю на диван, укрыл одеялом и, взяв за руку, сел с краю, как сидят у постели больного. Она успокоилась, и ему показалось, что она засыпает. В голове мелькнуло: «А ведь она беременна, и всякие стрессы ей противопоказаны».

Он осторожно попытался встать, но Аля сильно сжала его руку и прошептала:

– Посиди, пожалуйста.

Потом они пили чай с кексом, а после решили, что проголодались, и нагрели суп. Смолотили суп и почти целый батон. Аля извинялась за свое «обжорство», а Максим смеялся и говорил, что такая, пухлая, попастая и сисястая, она нравится ему еще больше.