Почти счастливые женщины

Бросить письмо на стол – мол, сама разбирайся, твои проблемы? Жестоко. Слишком жестоко, несмотря ни на что. Просто высказать сухие слова соболезнования, а после этого сказать про серьги? Тоже как-то не по-человечески. Да и вообще… как ее сейчас оставить? Кто будет приносить продукты, оплачивать жировки по квартплате, приносить лекарства? Но как простить? Разве Аля может смолчать? Нет. Она просто измучает себя, доведет до нервного расстройства, а у нее еще, между прочим, не очень здоровая бабушка. Она не сможет есть, спать, заниматься, да просто жить и дышать, если сейчас смолчит. Да и стоит ли Оля таких душевных мук?

Оля лежала на кровати и смотрела в потолок.

– А, это ты.

– Я, – сухо сказала Аля и села на стул.

– Спасибо тебе, что выгнала эту суку, – поблагодарила Оля. – У меня не получалось. Хотела, а не получалось. Да и такая тоска… Сидишь целый день как сыч, мысли такие в голову лезут, Алька, не дай бог. Представь, утром подползла к окну, выглянула, прикинула. Представляешь? Но испугалась – вдруг сразу не получится, и опять больница, опять страшные боли. Представила, как буду лежать в земле и меня будут жрать червяки. Выедят лицо, глаза, все остальное. Короче, обделалась я, Алька. А с Нинкой… Думаешь, я ничего про нее не понимала? Да все понимала! Но выпью – и легчает. Тебе этого не понять. И боли проходят быстрее, чем от твоей пятерчатки. И на душе становится легче. Вот и терпела эту дрянь. А ты чего не раздеваешься? Времени нет, на минуту? В институт торопишься?

– Оля, – решительно ответила Аля, – мне нужно с тобой поговорить.

– Да я знаю, что ты скажешь! – усмехнулась та. – Будешь снова читать морали. И выпиваю я, и валяюсь целыми днями, и упражнения не делаю! И вообще, хандрю и веду себя плохо. Я знаю, Аль! Но если бы ты знала, какая тоска. Жить неохота, понимаешь? Все рухнуло враз, вся жизнь. Ни работы, ни здоровья, ни красоты. Ни денег. А уж про одиночество и говорить нечего – валяюсь целыми днями и реву. Мы с тобой очень разные, Алька! Ты вся из себя положительная, сильная, упрямая. А я… Я барахло бесхарактерное! Ну ты и сама знаешь! И как мы с тобой, а? Такие разные, а самые близкие? Да и вообще, я плохая девочка, и это ты тоже знаешь! И чему ты удивляешься? – Она рассмеялась.

– Я… – Аля закашлялась. – Я, Оля, удивляюсь многому. Но больше всего… – Она замолчала, не решаясь сказать. Но все же взяла себя в руки и продолжила: – Но больше всего удивляюсь тому, что ты сделала.

Оля привстала на локтях и с нескрываемым удивлением уставилась на подругу.

– Господи, да что еще я такого сделала? Валяй, не томи. Какое еще преступление века я совершила? Знаешь, у меня после наркозов с памятью плохо – может, чего упустила?

– Не ерничай. В общем, Оля, у бабушки пропали сережки. Золотые сережки с разноцветными камушками.