Почти счастливые женщины

– Эй, – крикнула Оля, – с ума сошла? Чай, не лето!

Аля сняла пальто и села напротив.

– Значит, так, дорогая! Все это, – она кивнула на тумбочку, где стояла бутылка и пепельница, – не-до-пус-ти-мо! Ты поняла? Ты сама знаешь, чем это может кончиться!

Оля презрительно сощурилась:"

"– Ага, ты еще прочти мне лекцию о женском алкоголизме, который неизлечим. А ты знаешь, что такое боль? Когда хочется кричать, орать в голос, разбить окно! А ваш вонючий анальгин мне как мертвому припарка. А ты знаешь, что такое быть одной? Совсем одной, когда хреново, а даже поплакать некому? Когда никому ты не нужна? Я же все понимаю – я надоела тебе до белых чертей! Просто ты человек приличный и не можешь меня послать. Я бы могла, а ты – нет! Ты будешь мучиться, страдать, возможно, в душе ненавидеть. Но, как запряженная кобыла на пашне, станешь отрабатывать свой долг. Потому что ты приличная, порядочная, жертвенная и жалостливая. К тому же мы дружим с детства. А я не такая, Алька, я другая! Да и вообще… Я бы так не смогла, если честно.

– Дурочка ты, – улыбнулась Аля. – При чем тут жертвенность и детство? Просто я люблю тебя, вот и все. А по поводу этого… – Аля снова кивнула на бутылку. – Этого не будет, поняла? С курением твоим я не борюсь, бесполезно. Но бутылки приносить не буду. А если увижу – все, Олька! Это мое последнее слово. – И постаралась сменить тему: – Так, ты есть собираешься? Я тут кое-что принесла. То, что ты любишь! Или погрею супу? А может, котлетку?

Оля покачала головой.

– Ни суп, ни котлету не буду. Тошнит. А вкусненькое… Мороженое?

– Мороженое как-то не подумала, куплю завтра. Сливки и калорийные булочки, брала еще теплые. Ну что? Будешь?

Пока Оля ела, Аля прошлась по квартире в поисках спиртного.

Нашла запечатанную бутылку сухого, початую лимонной водки и плоскую фляжечку коньяка. Все вылила в унитаз.

Дождавшись, пока Оля уснула, потихоньку оделась и пошла домой.

Счастье, что еще так близко! А если бы другой край города? Почему-то она почувствовала такую страшную слабость, будто разгрузила пару вагонов. И отчего? Ведь ничего такого не делала…

С того дня Аля, что называется, вошла в режим. Утром институт, после – Оля: душ, кормежка, треп. Олино настроение менялось, как неустойчивая апрельская погода: то смех в голос, то плач и жалобы на жизнь.

Как-то Аля спросила, знает ли она что-то о Гарике, созванивалась ли с ним, ну и вообще.

Оля покрутила пальцем у виска:

– Ты что, дура? Звонить этому уроду, который сделал меня инвалидом и сломал мне всю жизнь?

– Ну он же не виноват, – оправдывалась Аля. – Он же не специально. Да и сам инвалид теперь на всю жизнь. К тому же друзей потерял. Ты представляешь, какое это чувство вины? И как с этим жить? Ему не позавидуешь…

– А мне? – закричала Оля.