Почти 15 лет

Слава почувствовал себя странно: какой он серый, невзрачный рядом с ними. Ему хотелось сказать: «Ребят, я на самом деле не такой. Я нормальный, как вы». Там, в России, он привык быть «главным педиком» любого коллектива — начиная от школы и заканчивая работой (в те времена, когда у него бывали рабочие коллективы). В восемнадцать он красил ногти в разные цвета и это считалось вызовом обществу. Приди он сюда с накрашенными ногтями, это бы считалось скукотищей. Они были накрашены у всех.

Слава смотрел на восемнадцатилетних мальчиков, девочек и небинарных персон, представляя, как они всю жизнь, с самого детства, ходили этой дорогой по радужной зебре, не осознавая своей привилегии родиться здесь, в месте, где их риск столкнуться с насилием из-за сексуальной ориентации или гендерной идентичности в десятки, если не сотни раз ниже, чем в большинстве стран мира. Он представлял, как их ровесники — точно такие же, едва старше Мики — ходили в России по разрушенным дорогам, возвращались домой в семьи, где их любили за что-то, а не вопреки, где они ложились спать под голос из телека, неумолимо борющийся за «традиционные ценности».

«Как это несправедливо, — думал он, — что кто-то палец о палец не ударил, чтобы получить свободу, а кто-то борется за неё всю жизнь».

Он, наверное, даже разозлился. Но потом вспомнил: «Я хотя бы не из Танзании» и уже разозлился на самого себя — за привилегии, которых нет у африканских детей. Неравенство — одна из худших болезней человечества: ты всегда кому-то неравен, а кто-то всегда неравен тебе.

Его тепло поприветствовали и утянули за круглый стол — играть в Диксит (аналог российского «Воображариума» с картами-картинками и ассоциациями). Когда он тасовал колоду, одна девушка, внимательно глядя на его руки, спросила:

— Это обручальное кольцо?

Слава опустил взгляд на пальцы. «Надо было снять», — подумал он.

— Да. Я вчера вышел замуж.

Все присутствующие за столом радостно протянули: «О-о-о» и «У-у-у» и, конечно же:

Слава не считал правильным откровенничать с целой толпой незнакомцев, но был так раздавлен, что не сдержался от удрученного уточнения:

Восторженный гул мигом стих, сгущая за столом неловкую атмосферу.

— Давайте продолжим, — попросил Слава, возвращаясь к колоде с картинками.

Никто не стал расспрашивать его, что случилось и почему он совершил такую ошибку, но после игры один из ребят — темнокожий Рэй с местоимениями «он/его» — неожиданно предложил:

— Хочешь, я тебя накрашу?

— Чем? — не сразу сообразил Слава.

— Чем захочешь. Я визажист.

Слава понял, что хочет. Очень хочет. Возможно, больше всего на свете.

Они, прихватив с собой три стула, сели в углу комнаты: на третьем Рэй разложил косметику, кисти и карандаши.