Любовь без поцелуев (СИ)

Но я здесь не за этим.

Я не смотрел в его лицо – мерзкое, перекошенное, утратившее всю борзоту. Я всё смотрел, как кровь размазывается по кафелю.

– Держите… – мне уже говорить было трудно, в рот словно ржавчина набилась. – Держите его! Кто там с камерой…

А он услышал про камеру и так рванулся, что чуть меня – меня! – не скинул. Я снова перехватил его, надавил коленом между рёбер, ещё чуть-чуть – и в крошку. Какой же я, бля, сильный…

Но даже я не справлюсь с толпой. С несколькими взрослыми. Да если у кого ещё железо будет… Я и с толпой сверстников не справлюсь – с двумя, с тремя, ну, с пятью…

Вот только никто этими двумя-тремя быть не хочет.

– Чтоб моё лицо не попало…

Я смотрел на кровь, расстёгивая ширинку, – как она размазывается по полу. Яркая. Красная. Как всегда, когда по лицу бьёшь. «Люди снаружи такие разные, а кровь у всех одинаковая и пахнет одинаково», – думал я, приспуская трусы. Было неудобно – ноги широко расставлены, одним коленом на полу, другим на груди, я не услышал, но почувствовал, как где-то треснул шов. Похуй.

Теперь его держали за руки и за ноги, Вовчик был справа – я слышал, как он дышит, как после бега, и чувствовал запах – одеколона, жвачки, табака, ещё чего-то. Вовчик будет следующим.

Я надавил на обрезанное горлышко, пропихивая его глубже в рот. Хотелось вбить его в глотку, чтоб навсегда, чтоб так и ходил… но оно слишком мягкое и я видел, как оно плющится, когда Азаев грыз пластик, слышал эти звуки… А потом уже не думал ни о чём, глядя на размазанную кровь, подсыхающую и трескающуюся по краям, чувствовал, как он дёргается подо мной, как подвывает от жалости к себе и необратимости происходящего… И этого мне хватило.

Белёсая муть брызнула на прозрачный пластик и медленно потекла вниз по стенке, о которую расплющились язык и губы, медленно и неотвратимо, и держать надо было сильней и сильней. И вот она уже дошла до края горлышка, на секунду расплылась вширь, набухла и сорвалась.

Вниз.

Я выдохнул.

– Стас, держи-держи, дай я… – зашептал мне Вовчик в самое ухо, – ща он у меня, пидор, получит… Бля…

Он дёргал молнию, пытаясь пристроиться поудобней, одновременно удерживая воронку и стараясь не попасть коленом в высветленной джинсе в кровь, – и всё-таки попал, выматерился, двинув Азаеву в солнечное сплетение. Я стоял и смотрел на него, но больше – на кровь, размазавшуюся ещё сильнее. Дышать становилось всё тяжелее, окна запотели. Я краем глаза видел Дёмина – он стоял какой-то весь серый, но смотрел, не отрываясь, как резко, со свистом, спустил Вовчик, как, передав камеру Асланбеку, его заменил Таримов, – он провозился долго и со злости пнул своего бывшего приятеля в бок.