Любовь без поцелуев (СИ)

– Слышь, а чё мне с тобой говорить? Ты, Комнин, себя сильно крутым считаешь, – Азаев щурился, глядя мне в лицо, я никак не мог поймать его взгляд. Раньше мы были одного роста, но сейчас я его выше. – Только знаешь, где крутость эта твоя? До дверей этого сортира. А в этой жизни ты никто. У тебя же ничего нет!

Я почувствовал, что злюсь. Прямо сатанею. Потому что думал о себе буквально то же самое. Потому что в каком-то блядском смысле это было правдой.

– Ты нафиг никому не нужен! Тебя, если что, и искать-то никто не будет. Тоже мне, царь и бог школьных коридоров! У тебя мозгов просто нет этого понять. Пока.

– Слушай, а что это ты вдруг охуел? – возмутился за моей спиной Вовчик. – Сам-то, блядь, тут кто? Ты вообще «понаехавший»!

– Только и смотришь, как бы зацепить себе кого-нибудь покруче! Даже с пидором богатым задружился. И не в падлу тебе, – он опять оглянулся на Таримова, – с этим связываться? Давай перетрём между собой, может, договоримся.

– Мы с тобой уже обо всём переговорили раз сто, наверное, – Таримов смотрел на меня через плечо Азаева. – Где, говоришь, моё место? Кто я и кто ты?

Я попытался понять, что он имел в виду, но, похоже, речь шла о каких-то их внутренних разборках.

– Чё ему надо от нас? – поинтересовался Вовчик, стоя рядом. На нём была серая футболка с рисунком – скелет на мотоцикле, и на воротнике я увидел след от перламутрово-коричневой помады.

– А спроси у него, – я с трудом отвёл взгляд от этого пятна. – Может, расскажет.

– А ты, Долгин, шёл бы нахуй, целее бы был! А то ведь в Москве и твоего брата поймать можно…

– Ты щас к чему это, а? – Вовчик протиснулся вперёд. – Ты насчёт моего брата не разевай хлебальник!

Я вспомнил Вовчикова брата, которого видел на каникулах, – тощего, рыжего, очкастого.

– А чё думаешь? Как нехуй делать – поймать!

– Да ты крут, – негромко сказал Таримов, – всем угрожать. А справишься? Со всеми нами? –

он кивнул на своих приятелей.

Что же они не поделили, что такого Азаев о себе возомнил, что он сказал такого, что даже свои озверели?

– Свали, Комнин, – продолжил Азаев, пытаясь одновременно смотреть и на меня, и на Таримова, – в жизни не кулаки, а кое-что другое решает. А ты – никто и ничто. Я захочу – тебя вообще не найдут.

«Нарожают вот таких, а потом они нормальным людям жить мешают!»

«Господи, как же я жалею, что аборт не сделала...»

«Отец, небось, уголовник или алкаш какой был… Я б таких с нормальными детьми не пускала!»

«Какой смысл тебя учить, всё равно закончишь в тюрьме или на помойке!»

– О чём это он? – поинтересовался Рэй, державший дверь.

– Он, видишь ли, решил выместить на мне все свои неудачи в общественной и личной жизни, – привкус металла и чего-то кислого во рту был просто невыносим, и всё становилось бесцветным, дышалось через раз. Я сплюнул на пол.