По следу кровавого доктора

Павел пропорол его очередью, чтобы не страдал понапрасну.

Но капитан тут был не один. Кто-то бросился на него из-за выступа. Он отшатнулся, машинально вскинул фонарь, увидел безумное лицо с горящими глазами, оторванный погон. Блеснуло занесенное лезвие.

Хвататься за автомат было поздно. Капитан врезал фонарем по челюсти немца, но тот уже навалился на него, что-то злобно бубнил. Фонарь откатился в сторону и уже ни черта не освещал.

Немец ерзал на нем, пытался всадить лезвие в глаз, торжествующе рычал. Никольский извернулся, резко высвободил локоть. Лезвие отлетело в сторону и звякнуло. Ага!..

Но радоваться было рано. Немец и не думал покидать насиженное место. Он схватил Никольского за горло, стал душить, давил коленом в пах, стопой выворачивал голень.

Дыхание у Павла перехватило, розовые круги плясали перед глазами. Он из последних сил вцепился в указательный палец противника и резко вывернул его. Немец взвыл, затряс башкой. Хватка на горле ослабла. Никольский извернулся, толкнул немца бедром и наконец-то смог вздохнуть.

Немец треснулся головой о каменный пол. Теперь уже Павел навис над ним, бил кулаком по челюсти, размалывал ее в крошево, в исступлении колотил в одно и то же место. Он откинулся в изнеможении, задел рукоятку упавшего ножа, сжал ее и всадил лезвие в вибрирующую грудь.

Капитан лежал лицом в потолок, ничего не чувствовал, слышал отдаленные крики, топот, голоса. Кто-то вылизывал его щеки, губы, подбородок, издавая при этом утробные урчащие звуки. Что за телячьи нежности?

Павел обнял собаку, вцепился в густую шерсть, стал гладить, теребить. Овчарка заскулила.

— Елка, уйди! Что ты к нему пристала? — пропыхтел Возницкий, оттаскивая свое чудо от капитана. — Дай человеку умереть спокойно. Видишь, не до тебя ему.

Нет уж, не дождетесь! Он схватился за стенку, взгромоздился на пятую точку. По коридору сновали люди, горели фонари.

— Командир, ты жив? Это я, Кобзарь. — Старший лейтенант пристроился рядом, сунул в рот сигарету и стал ее жевать, забыв подкурить. — Ты в порядке?

— Угу, все в норме. — Павел закашлялся, его горло продолжала сжимать стальная удавка. — Еремеев жив?

— А то, — донеслось из темноты, и Виталий плюхнулся на пол с другой стороны. — Живее всех живых, товарищ капитан. Ждем с нетерпением, когда Родина опять пошлет нас в атаку. Мы охотно, с хорошим настроением пойдем на штыки.

«Наша Родина только в атаку и может послать, — пронеслась в голове капитана крамольная мысль. — А то и куда подальше».

— Хорошо, мужики, поживем еще. Кобзарь, не будь эгоистической сволочью! Мне тоже дай сигарету и прикури.

Они сидели молча, дымили, приходили в себя. После боя нет другого наслаждения.

— А вы молодец, товарищ капитан! — сказал сержант Малахов, опустившись на корточки рядом с офицерами.