Пленник ее сердца

«Сосредоточься на ее глазах, – приказал себе Гриффин. – Смотри только в глаза и никуда больше!» У нее действительно чудесные глаза: зеленые, как молодая листва, с необычайно длинными ресницами. Ему не пришлось прилагать особых усилий, чтобы смотреть в них, но вот чтобы только… и не опускать взгляд на эти маленькие упругие груди, на манящий темный треугольник между бедрами…

Он же вовсе не святой, а самый обычный мужчина из плоти и крови, поэтому тело его среагировало вполне однозначно и стремительно. Неужели она не понимает, что стоит перед ним почти голая? Скорее всего нет, иначе мигом соскочила бы со стремянки и закуталась в одеяло.

– Где тут романы? – между тем продолжала Полина свои изыскания, по-деловому опершись локтем о перекладину стремянки.

И тут Гриффина осенило – если она не замечает его взглядов, значит, можно смотреть на нее сколько душе угодно, чтобы запастись впечатлениями на месяцы вперед, будет чем подстегивать воображение, когда тело и душа того потребуют.

– Думаю, вон там, – буркнул он довольно неприветливо и передвинул часы на столе, закрывшись ими как щитом, из-за которого можно было, оставаясь для нее невидимым, вволю наслаждаться зрелищем. При этом Гриффин отдавал себе отчет, что поступает дурно. Тот, кто ведет счет его прегрешениям там, наверху, наверняка сделал очередную зарубку.

– Так, может, все же порекомендуете что-то из ваших любимых романов?

Ну кому, скажите на милость, понравится, когда женщина, которую ты раздеваешь взглядом, ведет себя с тобой словно с подружкой?

– Я тоже романы не очень люблю, – продолжала как ни в чем не бывало Полина. – Те несколько книг, что я пробовала читать, были для меня словно темный лес – того и гляди заблудишься. Стихи – другое дело: и слова красивые, и в душу западают, и запоминаются легко. В прошлом году к нам в Спиндл-Коув приезжала одна дама, которая считала себя поэтессой. Ее собственные стихи были ужасными, но вот книжки, что она по рассеянности оставляла в таверне, мне понравились. Я кое-что выучила наизусть, чтобы потом читать сестре.

– И какие стихи ваши любимые? – Гриффину это было совершенно неинтересно: главное – чтобы не задавала вопросы ему, а говорила сама.

Полина помолчала пару секунд, потом продекламировала:

Гриффин отложил отвертку в сторону, а она продолжала, причем голос ее приобрел какую-то удивительную бархатистую мечтательность:

Гриффин уставился на то, что осталось от часов, и ему вдруг представилось, что не часы это вовсе, а тот самый хрустальный чертог из одноименного стихотворения Уильяма Блейка. И там, внутри, все было как в стихах:

Грифф чувствовал себя как-то странно, словно пусть не до конца, но все же попал под влияние волшебных чар хрустального чертога.