Пленник ее сердца

Был даже момент, когда он хотел так же прямо на ее вопрос ответить, но все же отказался от этой мысли. Чтобы герцог исповедовался перед служанкой? Даже для Гриффина, считавшего себя человеком передовых взглядов, это было бы слишком. Кроме того, у него тоже была своя гордость. Мисс Симмз приходилось терпеть не одну лишь нужду, но и насилие отца. Она не только зарабатывала себе на жизнь, но и была единственной опорой для своей умственно отсталой сестры и при этом не сделалась забитой и жалкой: и гордости у нее хоть отбавляй, и довольно своеобразного чувства юмора. Чего он ждал? Что эта девушка пожалеет его за то, что пропустил несколько театральных премьер, тогда как сама ни разу не была в театре? Нет, скорее осудит за нытье, опять сказав что-то наподобие «ох уж эти герцоги с их проблемами!».

Гриффин выкрутил еще один крохотный винтик на часах.

– Не думаю, что вас это как-то касается…

– Да, я знаю, – поспешно заметила Полина. – Вы правы, снова лезу не в свое дело. Надо бы держать язык за зубами, только вот не получается. Просто знаете, ваша светлость, среди всех этих старинных, покрытых пылью книг вы сами мне кажетесь книгой – причем самой непонятной и загадочной. Как только я начинаю думать, что понимаю вас, вы снова ставите меня в тупик.

– Мисс Симмз, я самый обычный мужчина, ничего особенного во мне нет.

Гриффин отодвинул в сторону наполовину разобранные часы, решив, что пора закончить этот разговор и проводить ее обратно в комнату, но в этот момент поднял глаза и увидел… ее, всю. И потерял дар речи.

Она стояла на самой верхней площадке приставной лестницы. Одеяло, соскользнув с плеч, валялось на полу как пушистое облако, а она словно парила над ним в одной лишь тонкой, почти прозрачной от ветхости, льняной рубашке. Впрочем, почему «почти»? Совершенно прозрачной, ничего не скрывавшей.

Оказывается, фигура у нее вовсе не мальчишеская, а просто очень изящная и миниатюрная. Груди напоминали налитые яблоки и венчались темными сосками, а от гладкого, с плавным изгибом живота невозможно было оторвать взгляд. Она приподнялась на цыпочки, потянувшись за очередной книгой, и, казалось, Гриффин никогда не видел ничего прекраснее ее изогнутой стопы, стройной икры и упругих округлых ягодиц.

Нет, ее фигура не была пышной, как на картинах Рубенса: ни один художник не стал бы изображать Полину Симмз раскинувшейся на белых простынях, но в ней чувствовалась какая-то первобытная сила, бьющая ключом энергия. Будь Гриффин художником, написал бы ее в образе танцующей нимфы или Дианы-охотницы. Красота ее тела лучше всего выявлялась в движении, и желательно без одежды.

Ну вот, случилось то, чего он так боялся: воображение заработало с лихорадочной силой.

Полина развернулась, и они оказались лицом к лицу.