Из ледяного плена

И не поведать никому об этой нечеловеческой усталости.

Любил ли он Анну… Как ответить на этот вопрос, если до сих пор любое воспоминание о ней отзывается такой острой болью, что он, здоровый мужик, прошедший армию и многолетнюю службу в полиции, всякий раз корчится и почти теряет сознание? Как объяснить этой девушке, притаившейся сейчас по другую сторону телефона, такой живой, такой открытой, как выглядит душа человека, скованная ледяным панцирем?

Ей не представить, как душевная анестезия замораживает тепло души, приглушает любые звуки, лишает возможности видеть, слышать, чувствовать прекрасное, испытывать сострадание, покой, интерес. Каково это – жить, словно ты уснувшая подо льдом рыба? И вроде бы ты свыкся с таким существованием, даже нашел покой внутри куска льда, но с каждым днем все сильнее ощущаешь, что там, внутри твоего ледяного кокона, нет и не может быть никакой жизни.

– Мира, – проскрипел он в трубку, оставив последний вопрос без ответа. Как говорится, замнем для ясности. Про Анну он не был готов говорить ни с кем. Даже с ней. Особенно с ней. – Если Савелий Игнатьевич снова позвонит, вернее если ты получишь сообщение, что его телефон снова в сети, сразу мне позвони, хорошо?

– Хорошо. – Сегодня Велимира Борисова легко соглашалась со всем, о чем он просил, хотя Зубов подозревал, что эта покладистость временная. – Алеша, я еще хотела тебя попросить.

– Да?

Голос его все еще походил на скрип ржавого куска металла. Скрутившая его боль отступила пока не до конца. Если она сейчас снова спросит про Анну, то он просто умрет на месте. Не будет больше майора Зубова. Может, это и к лучшему.

– Мы не могли бы завтра снова съездить на дачу?

Он бы голову отдал на отсечение, что в тонком женском голоске звучала обычно не присущая ему робость.

– Что? Зачем?

– Ну бабушка с прошлой субботы нервничает. Разговор получился не очень приятный, да еще и в день рождения. Все мы, боюсь, показали себя не с самой лучшей стороны, и она волнуется, какое мы все произвели на тебя впечатление. И она все время спрашивает, не поссорились ли мы. Ты прости, но я не могу сейчас признаться ей в том, что ты – не мой жених, а полицейский. Она этого просто не перенесет. Давай съездим к ней вместе, чтобы она успокоилась. Если ты свободен, конечно."

"Во все не занятые дежурствами субботы Зубов был совершенно свободен, потому что идти ему было некуда.