Кровавая плаха

Сына Иван увидал лишь на фотографии — он был лицом удивительно похож на родителя. Его убили в 1916 году на германском фронте.

Дом покосился, хозяйство разорилось. Переночевав лишь одну ночь, Васильев ушел на рассвете — не прощаясь. Он бродяжничал недолго: заразившись брюшным тифом, умер. Похоронили его как бездомного — в братской могиле Пятницкого кладбища. Может, по соседству с Кулебякиным?

…Я видел Ивана Васильева на фотографии, сделанной на Сахалине. У него очень доброе лицо и полные отчаянной тоски глаза.

Чтобы упасть в бездонную пропасть, порой достаточно совершить лишь один неверный шаг. Разве не так, друзья?

Две ничтожные личности дважды делались центром общего внимания. Случилось это весной 1896-го и осенью 1900 года. Газеты писали: это дело — «о больных детях» с расслабленными измочаленными нервами, галлюцинирующим воображением. Их вывели малая образованность, зависть, ослабленное чувство сострадания к ближнему. Им проще любить «все человечество» вообще, чем тех, с кем жизнь их сводит ежедневно.

Публицисты назвали это явление «болезненным криком умирающего века», пробудившего в сереньких натурах непомерное желание «срывать цветы наслаждения».

Во всяком случае, удивительно их презрение к своей и чужим жизням, та легкость, с которой они шли убивать беззащитную женщину или Великого князя.

Эта майская ночь 1896 года была в Москве тихой и теплой. Полная луна ярко освещала Прогонный переулок Пресненской части. То появляясь в пятнах света, то исчезая в густой тени, крадучись двигались две фигуры.

Был тот час, когда мирные обыватели сидели за вечерним чаем, обсуждая события ушедшего дня и готовясь отойти ко сну.

Фигуры остановились возле большого деревянного дома. Теперь стало видно, что это две девушки. Та, которая была выше, дернула за шнур звонка.

Другая, совсем тщедушная, похожая на ребенка, спряталась в гуще сиреневого куста.

Дверь распахнулась, раздался радостный возглас: «Ах, Елизавета Юрьевна, наконец-то! Хозяйка за вас волновалась, вы так поздно нынче ходите».

…Миновало минут тридцать. И вдруг в тиши заскрипели петли дверей. Сдавленный голос позвал:

— Скорее сюда, Паула.

Из куста сирени метнулась неясная тень. Через мгновение, скрипнув, дверь вновь затворилась.

Приближалась минута злодеяния.

Очутившись в небольшой неприбранной комнате, таинственные фигуры оказались совсем юными девицами, лет восемнадцати. Обе — блондинки. У высокой была по-мальчишески короткая прическа, а лицо имело нездоровый серый цвет. Уголки тонких губ то и дело нервно подрагивали.

Тщедушная, с очень узкими плечиками и плоской грудью, была весьма подвижна и явно тяготилась вынужденным молчанием. Знаками она показала, что хочет курить.