Волчья песнь

У нее, само собой, имелись вопросы, на которые Робби ответить не мог. Он практически не разговаривал с Джо, если не считать их стычки у дома в первый же день. Большую часть времени Робби проводил со мной, в старом доме. Другие члены стаи, как обычно, приходили и уходили. Они испытывали тягу ко мне, но не настолько сильно, как волки. И если люди в нашей стае как правило уходили все разом, то со мной по обыкновению оставался один или два волка.

Но я не разговаривал с ними, даже не видел их толком, разве что мельком. Однажды, возвращаясь из автомастерской, я столкнулся с Картером нос к носу возле старого дома, и единственное, о чем оказался в состоянии думать в тот момент, — кроме его суровой внешности, — как он смеялся, когда Джо выяснил, что его старший брат успел поцеловать меня первым. То, как они потом умчались в лес. Как Келли с присущей ему иронией назвал меня «папой».

Тогда все казалось таким простым."

"Картер открыл было рот, чтобы что-то сказать, но я лишь приветственно кивнул и обошел его. Думал, он попытается остановить меня, однако Картер этого не сделал, хотя я чувствовал, как он смотрел мне вслед, пока я не вошел в дом, закрыв за собой дверь.

Джо я не видел, но это не означало, что он за мной не наблюдал.

Я не спрашивал о них ни Элизабет, ни Марка. Сами они тоже ничего не рассказывали.

Но если их не было в старом доме, я знал наверняка, где они.

— Выглядит неплохо, — произнес Гордо, и я застыл над счетами, на которые пялился весь последний час.

Медленно поднял на него глаза, и меня вдруг охватило странное чувство дежавю, когда я увидел его на пороге, будто он пришел проверить, как продвигается работа над домашним заданием. Ноги бы моей не было в гараже, если бы я не смог перечислить ему семь фактов о гребаном Стоунволле Джексоне, и «Не так уж это и сложно, Окс, давай, ты можешь с этим справиться».

Только вот… этот Гордо был уже не тот, что раньше. Этот Гордо стал гораздо жестче, чем прежний. Вокруг его глаз залегли морщинки, став более заметными. Теперь ему было тридцать восемь. Последние три года его не пощадили, хотя он и стал крупнее, чем прежде. Я понятия не имел, было ли это связано с тем, что он в стае, или же они только то и делали, что тренировались, пока отсутствовали.

Но больше всего меня поразили его глаза. Сколько себя помню, они всегда были яркими. Живыми. В секунду вспыхивали, когда он злился и быстро загорались, когда был счастлив.

Теперь же они казались тусклыми и блеклыми, слегка запавшими. Этот Гордо пережил три тяжелых года. И мне не хотелось знать, что ему довелось увидеть. И что пришлось сделать.

Его новый имидж отлично довершала одежда, которую он теперь носил. На нем не было привычной униформы — ни рабочей рубашки с вышитым на груди именем, ни темно-синих брюк.