Замок из песка

— Вы извините, — говорила она, шагая впереди меня по коридору, — что я вас так встретила. У нас тут свои трудности. Впрочем, вам это неинтересно.

А я смотрела на серые, с голубыми веточками обои, на светлые кроссовки под вешалкой, на самодельную полочку для телефона, сделанную явно мужскими руками. На двери ниши висел старый плакат со сценой из «Тысячи и одной ночи».

— Вот это мой муж, — Мария усмехнулась и щелкнула пальцами по изображению Иволгина. — Только брат ваш его здесь не найдет. Уехал мой благоверный покорять столицу, и когда вернется, никому не ведомо.

— А вы с ним не поехали?

— Как видите! Раз стою здесь перед вами — значит, не поехала.

— И не собираетесь?

Она как-то слишком поспешно отвернулась в сторону, сощурилась как от солнца, а потом спросила:

— Чай пить будешь?

Зайдя на кухню, мы наконец-то познакомились и по просьбе хозяйки перешли на «ты».

— Зови меня Маша, — предложила она, вместо чая наливая на дно чашечек домашнюю облепиховую настойку. — А то — Мария… Меня и не зовет так никто.

После первой порции настойки выяснилось, что в Москву она не поедет, потому что у сына здесь хорошая английская школа, у нее — квартира. И вообще, ей надоело таскаться за мужем по гостиницам.

После второй, что мне — девушке молодой — не следует рано выходить замуж.

— Понимаешь, — говорила Маша, откусывая шоколадную конфету, — вот выскочила я замуж в семнадцать! Забеременела и выскочила. И поставила жирный крест на собственной карьере и собственной жизни. Я ведь тоже, как он, в хореографическом училась. Перспективной считалась. В дипломном спектакле должна была одну из сольных партий танцевать… А потом замужество, роды, кормление… Он носится по городам и весям, а я за ним с Артемкой и чемоданами. В общем, в балет я, конечно, так и не вернулась. Поздно потом уже было…

Я знала и про то, что она вышла замуж в семнадцать лет, и про то, сколько ей сейчас, и про сына. И оттого, что была вынуждена вежливо и заинтересованно внимать ее исповеди, чувствовала себя ужасно неловко.

А после третьей порции облепиховой настойки, пахнущей солнцем и медом, она вдруг сказала:

— Смысла мне нет за ним ехать, даже если б я вдруг и засобиралась. Плохо у нас все, разваливается к чертовой матери. Конечно, что ни делается — все к лучшему… Но ведь какая любовь была! Смешно вспомнить…

Минут через десять я извинилась и ушла. А на следующий день положила на стол главного балетмейстера заявление об уходе.

— И куда же ты собралась? — спросил он, примерно через час поняв, что спорить, угрожать и уговаривать меня бесполезно.

— Куда глаза глядят, — я впервые за последний месяц улыбнулась.