Первый эйдос

Петруччо стал смотреть, как брусок беззубо пытается вгрызться в металл, гораздо более прочный, чем сам брусок.

– Трудишься? Чтоб ты порезался! – пожелал Чимоданов.

С недавних пор у него появилась привычка желать людям только хорошее.

Меф покосился на него. Под запавшими глазами были круги.

– Обязательно. А потом переадресую боль тебе, Чемодан. И порез тоже, – сказал он, зная, что вполне способен это проделать.

Отложив меч, Мефодий спустился вниз. На столе все еще стоял контейнер из-под фотопленки, в который Чимоданов не закончил пересыпать эйдосы. Меф застыл и, сам того не замечая, уставился на контейнер голодным взглядом.

Даф незаметно подошла сзади и закрыла ему ладонями глаза. Меф вздрогнул. Плечи его опустились.

– Прости, – сказал он, – сам не знаю, что на меня нашло.

– Зато я знаю, – сказала Даф, кивая Чимоданову, чтобы он поскорее убрал контейнер с глаз долой.

Она знала, что Меф последнее время часто испытывает искушение проверить, что произойдет, если он скормит дарху один из эйдосов, и без того доставшихся мраку. Выход казался простым, причем простым до идиотизма, но все же что-то останавливало Мефа. Сердце подсказывало ему, что, перешагнув через чужую душу, не спасешь уже и своей.

Буслаев взял папку с отчетами. Машинально пролистал. Отчеты суккубов источали слабый запах духов. Почерк мелкий, кокетливый, с завитушками. Почти в каждом отчете рисунки, застенчивые и подробные, как в девчачьих дневниках. Все тщательное, старательное, до реснички, до тычинки. Зато проследить в отчетах мысль было фактически нереально. Изначально тщедушная, она тонула в чувствах и увязала в эмоциях, как муха, севшая в клей. Эйдосов, особенно без гнильцы, тоже было маловато. То ли суккубы их утаивали, то ли человечество разучилось влюбляться и оплачивать свою любовь душой и кровью.

Посреди приемной, надувая щеки, что должно было символизировать чудовищную спешку, хотя он явно тащился еле-еле, возник запоздавший курьер из Тартара. На этот раз это был не мрачный безъязыкий джинн для особых поручений, а привычный Омар, которого Улита время от времени называла Юсуфом, не видя большой разницы.

– Мархаба![1] – приветствовала его Улита.

– Сабах Эль Хир![2] – расцвел белозубой улыбкой Омар.

– Каифа халак?[3]

– Куваес. Кулю тамам![4]

На «кулю тамаме» запас арабских фраз у Улиты иссяк. Осталось только жалостливое «ана анди магаз[5]», и Улита уже прикидывала, не ввернуть ли и его тоже, когда Омар вывалил на стол груду корреспонденции.

– О, письма! – сказала Улита по-русски и принялась в них рыться.

Видя, что с ним больше не заигрывают, Омар попытался пригласить ведьму на свидание. Улита была с ним мила и кокетлива, но очень ускользающе. Ощущалось, что сердце ее занято, причем не бедным Омаро-Юсуфом.