Первый эйдос

Дафна осталась одна. Она стояла рядом со щитовым забором, которым был обнесен ремонтирующийся дом. Это был обычный доходный дом последней трети XIX века, построенный одним инженером-железнодорожником, о котором история ничего не сохранила, кроме его шведской фамилии. Хотя для забывчивой тетушки-истории и это немало.

– А! Тетя, помогите! Я зацепился! – вдруг услышала она.

Дафне почудилось, что в окне третьего этажа мелькнуло напуганное детское лицо. Даф, как светлый страж, не могла пройти мимо. В Эдеме любят повторять, что дети – цветы жизни и фрукты счастья. О том, что эти маленькие пройдохи в десять минут достанут кого угодно, почему-то деликатно не упоминается. Видимо, предполагают, что до этой истины каждый добредет сам и нет необходимости раньше времени сдувать с пончика сахарную пудру.

– Что с тобой случилось? – крикнула Даф.

– Не могу спуститься! – жалобно отозвался мальчуган.

– Стой на месте! Уже иду! – пообещала Даф и рассмеялась, подумав, что, если парень зацепился, он и так никуда не денется.

Она огляделась. Мефодия еще не было видно. Ничего, она успеет вернуться, пока он будет добираться до резиденции и обратно. Даф подлезла под забор и в одну минуту взлетела вверх по лестнице. Даже ободранный, с вырванными окнами, старинный дом был заведомо лучше того, чем он вскоре станет. Скучные пластиковые панели, гипсокартонные извращения, многоуровневый свет. Деловая и вместе с тем увечная обстановка дорогого офиса. Второй этаж, третий… Ага, здесь! Даф остановилась на площадке, соображая, куда идти дальше.

Депресняк спрыгнул с плеча Дафны и зашипел. Будь на его спине хотя бы клочок шерсти, он наверняка встал бы дыбом.

– Чего ты? – нервно спросила Даф.

Внезапно за ее спиной послышался смех. Дафна резко повернулась, но никого не увидела. Вскинула голову. Ей почудилось, что с балки ей на лицо упало мокрое полотенце. И это все, что она запомнила. Мгновенный и быстрый укус в шею распространил по телу холод и погрузил Дафну в состояние беспамятства.

Фролок сидел у Даф на груди и, наклонившись, касался ее шеи пустыми челюстями. Крови он не любил. Даже не переносил ее вида. Кровь – дурной тон. Пусть трансильванские вампиры хлебают эту гемоглобиновую взвесь. Они, мавки, выпивают из человека его суть, его свежие силы, его помыслы, оставляя его, внешне здорового, отравленным, депрессивным, с пустыми глазами.

Фролок ощущал свою силу и намеренно тянул, откладывал сладкий миг. Теперь это был не тот Фролок, сын Римма, внук Хоакина, которого Тухломону приходилось тащить по Лосиному Острову на собственных плечах, дряблого и полудохлого. Силы валькирии, которых ему довелось хлебнуть, сделали мавку упитанной и наглой.

Фролок настолько был занят Дафной, что не понял, откуда на него метнулся кот.