Первое правило королевы

— Ничего, — пробормотала она, кинулась и закрыла раздвижные двери, — мне надо было бумаги посмотреть.

— На полу?!

— Мне так удобней, — холодно сказала она, — когда бумаг много.

— Вы разгадываете кроссворды?

— Ну конечно, — согласилась Инна, — что мне еще делать!

Он спрашивал просто так, оттягивая момент расставания.

Почему-то он был совершенно уверен, что больше с ней не увидится. То есть увидится, конечно, — во время телевизионных дебатов, куда она приедет с Якушевым, торжественного открытия моста, закладки городского парка или чего-то в этом роде. Он со своей свитой, она с чужой. Вернее, в чужой. И легче заставить все сибирские реки впадать в Лимпопо, Тигр или Евфрат, чем объединить их, принадлежавших к разным группировкам, — так уж устроено то, что называется политическими играми.

Впрочем, наверное, было бы еще хуже, если бы она согласилась на него работать. Он плохо себе представлял, как сможет вынести ее присутствие рядом с собой.

— Кстати, — вдруг спросил он, — вы не знаете, что случилось с Мухиным?

Она посмотрела ему в лицо ледяными голубыми глазами.

— Он застрелился ночью в своем кабинете.

— Нет, — мягко сказал он, — вы не знаете, кто его убил? Никаких слухов до вас не доходило?

— Почему именно до меня?

— Потому что именно вы знаете всех журналистов.

— При чем тут журналисты?

— При том, что журналисты всегда знают все.

— Может быть, журналисты и в курсе дела, а я ничего такого не знаю, Александр Петрович.

— Очень жаль, Инна Васильевна.

— Мне тоже очень жаль.

Вот тут, на том, что ей «очень жаль», он взял ее за локти, притянул к себе и поцеловал — не зря же он выдержал всю эту бессмыслицу, черт побери!

Ледяная корка словно лопнула, осыпалась колкими брызгами, и там, куда они попали, кожа зажглась и сильно натянулась. Удивительные глаза оказались совсем рядом, и вовсе не было в них снежной енисейской равнины, а только жаркое июльское небо.

Она обняла его так, что лопатками он почувствовал ее кулачки, сжавшие свитер, и выяснилось: то, что представлялось и вспоминалось ему, — чепуха, неправда по сравнению с ней, настоящей.

У него вдруг сильно закружилась голова, и он шагнул назад и привалился к стене, чтобы не упасть."

"Он все время думал, что не должен ее отпускать. Как только отпустит, то придет в себя и все кончится. Останутся неловкость, стыд, и только один выход — вон в ту дверь, а оттуда в енисейскую метель, начавшуюся в этом году так неожиданно рано.

Да. Неожиданно. И, кажется, слишком рано.

Кулаки разжались, и она сунула ладони ему под свитер.

— Ты должен меня отпустить, — прошептала она ему в ухо, чувствуя, как он пахнет — одеколоном и сигаретами. Оказывается, она забыла его запах, а теперь вдруг узнала, как волчица.