Первое правило королевы

И ничего этого ты не понимаешь, и я не стану тебе объяснять, потому что ты и так сокрушил все линии моей обороны, и я не пущу тебя ближе, чем ты уже есть, и я справлюсь с собой, когда окажется, что никогда не смогу получить тебя так, как мне бы хотелось.

Ведь я и сама не знаю, как мне бы хотелось…

Он шел напролом, и в этом она тоже узнавала его и радовалась тому, что узнает, а потом перестала думать — совсем.

Он делал с ней все, что хотел, и даже рычал оттого, что все это было как надо — просто замечательно. Он вовсе не был лихим и многоопытным любовником, что бы там ни писали про него газеты, а они чего только про него не писали, — обыкновенный, стесняющийся, не слишком уверенный в себе человек.

В тот первый раз он ничего не боялся — отказа или неловкости, из-за того, что они почти не знакомы. Он часто видел ее в репортажах и на вечеринках, так что ему казалось, он давно и хорошо ее знает, и его отношение можно было выразить примерно так: слишком умна, слишком красива, ну ее к шутам!.. Инстинктивно он знал, что такие женщины редки и опасны, что именно такие порабощают, парализуют и губят тех, кто слабее, — а слабее все.

Кто там?.. Клеопатра, кажется, как раз из таких, очень редких, очень опасных."

"Потом он обо всем забыл — потому что она была бледненькой, расстроенной, ела, как маленькая девочка, задумчиво и равнодушно, рассказала про мужа — он и предположить не мог, что у Клеопатры может иметься муж! — а потом зарыдала из-за того, что у нее остыла ванна, и он почувствовал себя намного сильнее, чем она. Сильнее, увереннее, старше — в конце концов, у него когда-то тоже была жена, и он тоже печалился, когда разводился, и хотел, чтобы все осталось как было, а потом долго привыкал к одиночеству и объяснял сыну какую-то ерунду не своим, педагогическим голосом, а сын, подумав, сказал: «Все ясно, пап. Просто вам не надо было жениться. Зачем? Одна морока!»

И вправду морока, подумал он тогда. Прав его ребенок.

В первый раз он был утешителем и думать забыл про «Клеопатру».

Теперь все повторялось — так и не так. Ее не надо было утешать, и вряд ли он решился бы на что-нибудь, если бы застал ее в том самом черном костюме, в котором она была на приеме, и с черными жемчужинами в ушах. Бриллианты вокруг жемчужин разбрызгивали холодный и острый свет, и он вдруг подумал, что она похожа на эти жемчужины с бриллиантами — свет был ледяной и яркий, синие и белые искры, а в середине матовая глубокая чернота. В джинсах и свитере она казалась странно молодой, невысокой, ладной — каждый раз что-то смещалось в голове, когда она проходила слишком близко от него, доставая чашки и встряхивая дурацкий кофе в дурацкой турке.