Перстень Иуды

Вторая рука фактически не повиновалась: она ломила от пальца до плеча. Генерал прошел мимо императорских гвардейцев и стал торопливо спускаться по широкой мраморной лестнице. Шаги гулко раздавались в пустом пространстве лестничного проема.

– Черт их всех подери, – бормотал он, перешагивая через какой-то хлам, валявшийся на лестнице. – Даже у апартаментов императора нет никакого порядка."

"Боль в пальце не унималась, казалось, сейчас он отвалится. Правда, когда генерал вышел на улицу и холодный ветер швырнул ему в лицо мокрую смесь из дождя и снега, это несколько освежило. Дурнота немного отступила. Он торопливо шел по скользким булыжникам московского Кремля и вскоре отворил тяжелую дверь длинного двухэтажного строения из красного кирпича. Здесь располагался лазарет, и Годе хотел найти одного из хирургов – Жака Моро, с которым сблизился еще во время египетской кампании.

В свое время с Жаком они опорожнили не одну бутылку спирта и могли спокойно разговаривать на любые темы. И хотя особой дружбы между ними не было, доверие и симпатия тоже многого стоят. Моро был откровенным циником, как и большинство врачей-хирургов, которым приходилось десятками кромсать тела бывших французских крестьян, буржуа, а то и аристократов. Это занятие, полагал Люсьен, и сделало приятеля глухим к чужим страданиям, научило смотреть на окружающих с иронией и скепсисом.

Он застал Жака в маленькой, жарко натопленной комнате. Хирург спал, сидя за столом и положив на скрещенные руки курчавую, с сединой голову. На столе стояла чернильница, лежало гусиное перо и стопка листов бумаги, исписанных малоразборчивым почерком, с последней строкой, оборванной на середине. Жак Моро вел дневник, собираясь когда-нибудь написать книгу воспоминаний.

Люсьен тронул его за плечо, затем стал тормошить. Моро с трудом поднял голову. Потребовалось еще какое-то время, прежде чем хирург раскрыл глаза и сообразил, кто перед ним стоит.

– А-а-а… – протянул он. – Господин генерал. Что вас привело ко мне в столь поздний час?

С видимым трудом Жак извлек часы и посмотрел.

– А, нет! Не поздний, а ранний. По местному времени уже скоро пять…

Люсьен понял, что приятель, по своему обыкновению, изрядно пьян.

– Жак, я хотел бы, чтоб ты посмотрел мой палец, – сказал он.

– Ты думаешь, что я никогда не видел пальца?

На небритом лице эскулапа появилось подобие улыбки.

– Какого черта ты решил в пять утра продемонстрировать свой перст?

– Жак, мне не до шуток! – Годе страдальчески скривился и заскрежетал зубами от боли.

Моро перестал улыбаться.

– Показывай, что случилось? – он потянулся к руке генерала, замотанной в окровавленный платок.

– Только, прошу тебя, аккуратно.