Перстень Иуды

Рука отнимается, меня даже мутит… Это все проклятый перстень…

– Ты же говорил, что он тебе помогает!

– Раньше помогал, а теперь все наоборот…

Моро знал историю перстня с львиной головой и не раз тщательно рассматривал. Ему почему-то не нравилось красивое серебряное украшение. Однажды, уже после кончины Жермон, он даже посоветовал приятелю избавиться от него, но Люсьен только усмехнулся. Теперь ему оставалось лишь жалеть, что не послушал дельного совета.

Моро быстро и ловко размотал платок:

– О, дьявол! Как это тебя угораздило?! В перстень попала пуля?

– Нет. Императору вздумалось подарить его какому-то русскому.

– Ну, и что?

– Я стал его снимать. А он – ни в какую! Пришлось срывать…

– Ты что, хочешь сказать, что сорвал перстень вместе с кожей и мясом?! Как такое может быть? И вообще, он же легко снимался, я и сам его примерял много раз…

– Я не могу этого объяснить…

Хирург покачал головой.

– Не понимаю, как ты сумел получить такую рану… Не мог снять аккуратно?

– Я посмотрел бы, как ты аккуратно снимаешь застрявший перстень, когда император стоит с протянутой рукой и требует его немедленно!

– А я говорил тебе, что близость к императору не всегда благо.

– Я к этой близости и не стремился, – борясь с дурнотой ответил Люсьен. – Это вышло само собой…

Эскулап достал большую граненую бутыль, наполнил фужер прозрачной жидкостью:

– Пей дружище. Это их водка. Не очень хорошая, но другой нет. Весь фужер до дна. Считай, что это анестезия. Сейчас я вскрою палец, вычищу нагноение, продезинфицирую хорошенько… Не нравится мне эта рана… Такое впечатление, что тебя укусила фаланга и впрыснула трупный яд. Такова клиническая картина…

Через час с перевязанным пальцем Годе покинул лазарет. Его покачивало от слабости и выпитой русской водки. Больше всего хотелось добраться до своей комнаты и упасть на койку.

Комната адъютанта находилась на первом этаже резиденции императора, прямо под его апартаментами. Сосед – полковник генерального штаба, спал, когда Люсьен добрался до постели, он даже не шевельнулся. Собственно говоря, ложиться было уже поздно: император просыпался в шесть, и по большому счету Годе должен был уже направляться на службу. Но небеса свидетели – он просто не мог сейчас этого сделать. Он всего лишь полежит час-другой и уж потом отправится в штаб…

Люсьен упал на койку и накинул на себя шинель: было холодно, да ему было просто тяжело снять с себя одежду. Его брегет проиграл знакомую мелодию – шесть утра. Он только чуть-чуть полежит, вздремнет…"

"Но сон не шел. В голове крутились какие-то страшные картины: седьмой круг ада, грешники в котлах с кипящей смолой, он почти явственно слышал их истошные крики, отрывистую речь императора, видел Жака Моро с окровавленным скальпелем в руке.