Перо бумажной птицы

Стояла, держа ледяную воду в ладонях и опустив в нее лицо, пока не начало ломить зубы.

Мужлан! Пусть катится к черту! А вместе с ним все эти хамоватые невежественные типы, вечно знающие, как лучше. С их тупостью, с их апломбом. С их постоянным чувством превосходства и готовностью мериться причиндалами по любому поводу. Она только и ждала, когда этот кабан сорвется на нее, чтобы был повод выставить их к чертовой матери и больше на пушечный выстрел не подпускать к своему дому! Но то ли он крепко держал себя в руках, то ли не имеет привычки орать на баб… Второе, впрочем, сомнительно. С такой-то рожей.

На заднем дворе гавкал Буран, доносились голоса: Даша болтала с помощницей по дому. «Зафира, кажется, боится собаку… Ничего, привыкнет». Ника откинула волосы с лица, собрала в хвост.

Ф-фух! Давненько ее настолько не выводили из себя! Даже Егору не удалось взбесить ее так, как этому гренадеру, вздумавшему читать ей нотации.

Когда Егор явился к ней под окна и стал орать как полоумный, она вышла ему навстречу.

Как мужчина с мужчиной, да?

Она была в том же небрежном виде, в котором расхаживала по дому: шелковые брюки, тонкий свитер из зеленой кашемировой нити, нежной, как русалочьи локоны. Волосы скручены на макушке, чтобы не падали на лицо.

Утром приезжал массажист, два часа разминал ей все тело, и она уснула под его руками, лепившими из нее новую женщину, как следует выспалась, а после отмокала в ванне и встала гладкая, нежная, сияющая, почти беззаботная, почти позабывшая обо всем на целых полчаса.

Но даже получаса ей не выпало. За окном раздался дикий крик.

– Ника, мрррр-р-р-разь! Иди сюда!

Она сразу узнала эту «мразь» с его фирменным раскатом, только что-то в этом вопле царапнуло слух.

Вероника сунула ноги в кроссовки, прихватила фонарик и открыла дверь.

Егор был беззубый. Это первое, что бросилось в глаза. И оскорбления, которыми он осыпал ее, выходили у него с шепелявостью и присвистом, что сообщало и без того дикой сцене комедийно-абсурдный оттенок.

Второе, от чего она внутренне охнула, – от того, какой мужчина вылупился из юноши, которого она помнила.

Теперь перед ней стоял коренастый, даже, как ей показалось, приземистый, хотя Егор был выше нее, пропитанный злобой мужик, незамысловатый, как палка, на которой остались отпечатки собачьих зубов.

– Деньги, сука, – говорил Егор, по-блатному растягивая «с», – верни мне деньги мои! Мамочку мне верни, слышь, тварюга?

– Тетю Зину я похоронила на Доскинском кладбище, – сказала Вероника. – Где могила, я тебе потом расскажу. Уходи, Егор. Нечего тебе здесь делать. Иди живи свою жизнь.

– Свою жизнь?! – Он прямо-таки взвыл. – Ты всю мою жизнь украла!

Он разразился бранью, плюясь сквозь дырки.