Перо бумажной птицы

Ольга что-то писала во время вашей встречи?

Даша отрицательно покачала головой и вдруг вспомнила:

– Подожди! Вообще-то да! Она записала, сколько денег нужно на собачий приют. Я еще подумала, что память у нее стала совсем паршивая.

– Какой рукой она писала?

– Правой, естественно…

Даша осеклась.

– Нет, не правой… – протянула она и испуганно посмотрела на сыщиков. – Ох ты ж, елки-палки! И она из-за этого…

– Почти наверняка, – согласился Макар. – Даже с переломанными пальцами правша не становится левшой. Ольга была левшой и невольно себя выдала. Ты даже не заметила этого, а она раздула маленькую ошибку до масштабов катастрофы. Гадала, как быстро ты сообразишь, что именно увидела, и что предпримешь. В конце концов страх взял верх, и она отправила Ревякина тебя убить. Катастрофой было именно это. Если бы она отпустила тебя живой и невредимой, ничего бы не произошло.

Ника притянула к себе Дашу, обняла за плечи. «К Юльке ее пристроить, – подумала она. – Пусть обучается, схватывает». И еще подумала: «Как хорошо, что папа с мамой не дожили. Невозможно было бы им это все объяснить».

Бабкин покосился на Илюшина и увидел, что тот ухмыляется.

– Что тебя насмешило?

– Я только что понял, что под конец жизни Ольга Овчинникова добилась того, чего хотела: почти полного сходства с сестрой. Ника перед похищением была в домашнем костюме, и Ольга уехала из коттеджа в точно таком же. Нику пару раз ударил Максим, Ольге расцарапали лицо в последней драке. Только лака на ногтях у Ники никак не могло быть. А в остальном сходство разительное. Разве не забавно, что именно это ее и убило?

Но Сергей сказал, что у Макара всегда было извращенное чувство юмора и с годами становится все хуже, страшно представить, что с ним будет в старости, если только Илюшин доживет.

Эпилог

Сестра уехала в субботу около десяти. Обещала вернуться к обеду, но не появилась ни к вечеру, ни на следующее утро.

Пашка в ответ на расспросы родных делал морду кирпичом, но на душе было тошно. Он нутром чуял, что Дашка влезла во что-то паршивое.

И старшие словно с цепи сорвались. Весь день ходили за ним, хихикая, как больные. Обычно Пашке удавалось оставаться незаметным. Но страх за сестру проявил его, сделал видимым.

Он еще с обеда почувствовал, что назревает что-то нехорошее. Инга, Вадим и Олег перешептывались у него за спиной, за столом перебрасывались только им понятными шутками, и взгляды их скользили по нему. Он быстро доел, помыл за собой посуду и собирался удрать, но мать остановила его требовательным вопросом:

– А где Дарья?

– Не сторож я сестре своей, – хмуро ответил Паша, переиначив вылезшую откуда-то цитату.

– А ну не хами матери! – Она отвесила ему подзатыльник."

"– Кому сказали, матери не хамить! – рявкнул Олег и тоже дал ему леща.