Паук

что он справился со своей болью, примирился с моим выбором и перешагнул свои обиды.

Однако ни разу за все время заседания Миша даже не взглянул на меня. Это причиняло боль. В груди стояла свинцовая тяжесть, но я решила, что приму для себя приговор брата. Внутри меня ничего не измениться по отношению к нему. Я его так же буду любить, так же сильно молиться и радоваться издалека за его счастье…

Пребывая в своих невеселых мыслях, я не сразу заметила, что внимание Миши вдруг обратилось в мою сторону. Он смотрел на мой выступающий семимесячный живот, который я тут же инстинктивно прикрыла руками. Трудно было сказать, что отражалось на лице брата. Как будто на миг он глубоко погрузился в себя, затем резко очнулся и посмотрел мне прямо в глаза. Этот контакт длился всего пару мгновений, но сказал мне о многом. Миша испытывал сожаление, хотя до сих пор боролся с собой, со своим отрицанием.

«СПАСИБО», — вдруг сказал он одним губами, а у меня дыхание перехватило. Я закусила щеку, чтобы не зареветь и благодарно прикрыла глаза. Он даже представить не мог, как мне это было необходимо… Успеть получить ответ до того, как конвой уведет его из зала.

Все уже разошлись и разъехались, а мы все стояли в одном из коридоров областного здания суда. Мама с покрасневшими глазами жевала губы и гладила мои ладони. Папа стоял у стены и с опущенной головой напряженно смотрел в одну точку.

— Неужели это обязательно? — произнесла мама в какой-то момент и с надеждой посмотрела мне в глаза.

Комок душил горло, поэтому я смогла лишь молча кивнуть. Ее лицо тут же исказилось, а по щекам скатились слезы. Не в силах видеть это, я спешно притянула маму к себе и крепко обняла.

— Пожалуйста, не плачь, — попросила я дрогнувшим голосом, ласково вытирая ее лицо. — Ты же знаешь, что это необходимо. Я и так дотянула до последнего.

Горько всхлипнув, она еле слышно согласилась и медленно отстранилась от меня, стараясь взять себя в руки глубоким дыханием.

— Катерина Константиновна, пора, — деликатно напомнил один из двоих телохранителей, что тенями следовали за мной повсюду.

Взволнованно оглянувшись, я нехотя кивнула и с тяжестью посмотрела на родителей. Папа упрямо скрестил руки на груди и отвернулся, пытаясь спрятать эмоции.

— Неправильно все это, — не удержался он. — Не по-человечески как-то вот так прощаться впопыхах…

— Папа, — мягко возразила я. — Я до сих пор здесь только из-за Миши.

Несколько мгновений отец сопротивлялся внутреннему протесту, затем будто сдался под тяжестью аргументов — его губы затряслись и он порывисто обнял меня.

Не хотел прощаться, и никакие аргументы папу бы не отговорили.

— Прости, что все так… — прошептала я. — Но иначе нельзя.

— Да… я понимаю, — выдавил он, отстранившись, и погладил мою щеку.