Горсть патронов и немного везения

— Я вас помню, дядя Женя. Папа без сознания. У него закрытая… забыл, какая… травма головы. Врач сказал, что все будет ясно через два-три дня, пока ничего не обещает. Маме что-нибудь передать?

Я не знал, что передать. Мне вдруг стало плохо — распирало грудь, к горлу подступили спазмы. Еще сегодня такой благополучный, пахнущий дорогим лосьоном, в лаковых штиблетах… Эти розовые папочки, свежий воздух, из кондиционера, компьютер, «СААБ»… Пять минут налета — и нет ни кондиционера, ни конторы, ни радости свободного предпринимательства; есть закрытая черепно-мозговая травма и несколько сотен тысяч убытков; есть пожизненный страх, горе семьи, возможно — инвалидность и постоянное ощущение ненадежности бытия, скоротечности жизни, бессилия перед роком.

И неужели я тому виной?!

— Прости, брат. Я забыл, как тебя зовут?

— Яков.

— Я перезвоню завтра, Яков. Все будет хорошо. Вот увидишь — все будет хорошо. У меня такое предчувствие. Я редко ошибаюсь, — сказал я и подумал: «К сожалению».

— До свидания, — он положил трубку.

Шериф нетерпеливо перетаптывался на сиденье, жарко дышал мне в ухо. Я опустил стекло:

— Сержант! Кто занимается этим делом?

Он подошел:

— ГУВД занимается, прокуратура района. Его отец в прошлом…

— Спасибо, я знаю.

Отец Вали Александрова был замминистра юстиции и наверняка поднял на ноги всю Москву. Спрашивать у этого охранника что-либо о ходе следствия было пустой тратой времени: его поставили — он стоит. А я поехал."

"«Вот и все, — снова и снова возникала в моем сознании одна и та же мысль. — Вот тебе контора, зарплата, «Билайн», офис и кондишен».

Преодолеть накатившую волну отчаяния стоило мне больших усилий. Нестерпимо захотелось бросить все к чертовой матери, продать контору и, расплатившись с долгами, уехать куда-нибудь в Африку, где можно круглый год питаться бананами и ходить в набедренной повязке. Я бы, наверное, так и сделал, если бы не знал, что и там есть племена каннибалов. Кто-то сказал: «Судьба одинаково поражает и сильных, и слабых, но дуб падает с шумом и треском, а былинка — тихо. В отличие от Вали Александрова мне хотелось наделать много шума при своем падении, если не удастся переиграть судьбу.

На проспекте Мира (древнем, моем любимом, сам не знаю почему; может, из-за направления к родному дому, в детство, в юность) меня застал звонок сестры.

— Ты где? — спросила она.

— В радиусе действия сотовой связи, — вразумительно ответил я. — У вас что-то случилось?

— У нас ничего не случилось. Я просто хотела узнать, жив ли ты.

— Ты не первая, кого это интересует.

— Когда объявишься?

— А ты?..

Вопрос звучал дерзко — я так хотел. Никто не приходит, никто не звонит. Позвонят, узнают, что жив, и исчезают. Словно так и ждут, когда я отвечу: «Умер».