Последний парад

Когда Хельмут вступил в гитлерюгенд, я тоже промолчал. Так поступали все немецкие мальчики… Но когда они стали разъяренными толпами бегать за евреями, я попробовал объяснить ему, что это… нехорошо. — Какое-то время Грёлих молчал, а потом заговорил по-другому, нетрудно было догадаться, что он испугался своей неожиданной откровенности. — Тайна исповеди, — сказал он. — Надеюсь… Пора в комендатуру. Там много работы. Русские, русские… Уж если мы идем по этому нелегкому пути, то надо хотя бы побыстрее закончить все».

Я понял, что Грёлих испугался своей откровенности и, чтобы как-то себя реабилитировать, признался, что спешит на допросы, хотя раньше говорил, что в допросах не принимает участия. Грёлих был труслив и слишком плохо знал дядю. Тот думал о своем, он искал пути для спасения полкового комиссара Телешова, и спросил у Грёлиха, что будет с тем русским, которого сегодня взяли в плен. Грёлих ничего не ответил, и дядя тихо проговорил:

«Значит, вы его расстреляете».

«Натюрлих», — резко ответил Грёлих. До этого он говорил по-литовски, а тут вдруг перешел на немецкий.

«Я сказал неправду, — сознался дядя. — Они заходили сюда, но я их не впустил».

«Нет… Их было двое… Я видел его глаза… Это глаза страдающего… Может быть, у него есть сын, как у вас… Помогите ему…»

«Вы еще наивнее, чем я думал», — сказал Грёлих снова по-литовски. Он перестал бояться дяди.

…На следующее утро за завтраком я не проронил ни слова. И другие тоже молчали. Только Таня и Юстик иногда перебрасывались словами. Их хорошее настроение меня лишний раз убедило в том, что наши переживания и наша прошлая жизнь далеки от них. Теперь я был рад, что выдержал вчера ночью и не вернулся к Телешову.

Стоя на городской площади и слушая речи выступавших, я поймал себя на том, что наблюдаю за Лайнисом. Он был, как всегда, небрит, и худая, дряблая шея и впалые щеки были покрыты седовато-бурой щетиной. Я заставил себя отвернуться от Лайниса и стал смотреть на Телешова. В профиль он похож на Пятраса.

Прошлое вновь вспыхнуло во мне.

Чердак с заколоченным окном. Диванчик в углу, чтобы не бросался в глаза, большой ящик, набитый старьем. Эмилька пряталась в нем при первой опасности. Ни одной лишней вещи, которая могла бы натолкнуть на то, что здесь живут. И слова ее, Эмильки, которые я так много раз повторял про себя, что они отшлифовались и скользили во мне, как стихи, выученные в детстве. Каждый мой вопрос и ее ответ. Каждый ее вопрос и мой ответ.

Или все это придумал я сам, а в действительности было не так?

В тот день я ушел с дядей в костел, а Марта осталась дома. По дороге мы встретили Хельмута, который рассказал нам, что в городских облавах они поймали двенадцать русских, и дядя, взволнованный этим, отправил меня домой.