Последний парад

Унтер развлекался тем, что рассказывал солдату, как какой-то старик еврей предлагал ему золотое кольцо за то, чтобы он, унтер, отпустил его внука.

Дядя по-прежнему дежурил около дверей. Он спросил у меня опять по-немецки о Грёлихе, и я ответил, что господин обер-лейтенант сейчас придет.

Унтер смотрел на меня неживыми глазами и молчал. Ему нравилось молчать и чувствовать свою власть. Потом он перевел взгляд на Марту, поманил ее пальцем. Марта подошла. Он спросил ее, почему она дрожит. Дядя ответил, что она не знает немецкого языка. «Так переведи ей», — приказал унтер. Дядя перевел вопрос унтера и ответ Марты, что она не знает, почему так дрожит. Унтер рассмеялся и крикнул, что все литовцы свиньи. Наши взгляды встретились, и унтер спросил, что я делал ночью. Когда я ему ответил, что спал, он подошел ко мне вплотную, положил руку на плечо и поинтересовался, не слышал ли я перестрелки. Я ответил, что не слышал. Он закричал, что мы очень крепко и сладко спим и что они нас теперь разбудят.

«Если так все подряд вспоминать, — подумал я, — до утра не заснешь». Прислушался. Шагов Телешова не было слышно. Теперь в доме спали все, кроме меня. «Жалко, что Телешов уснул», — почему-то подумал я. И понял, что сейчас начну снова копаться в прошлом, потому что упрямо и ненужно хочу дойти до того момента, когда появился Лайнис. И стал припоминать, как пришли наконец Грёлих с Хельмутом.

Дядя поздравил Хельмута с возвращением на родину. А Хельмут ответил, что его родина великая Германия.

«А этот, который погиб, — спросил дядя, ему хотелось узнать, жив ли еще старший Телешов, — молодой?»

Унтер ответил, что молодой, и все они в недоумении посмотрели на дядю, и он сказал, что молодых особенно жалко. Но Хельмут крикнул, что все они красные скоты, туда им дорога.

После этого солдаты наконец ушли, Хельмут тоже. Уходя, он орал, что они поймают третьего, и чему-то смеялся.

«Нехорошо, — сказал дядя. — Вы его зря отпустили. Это не дело для мальчика».

«Вынужден считаться с обстановкой, — сказал Грёлих. — Солдаты могут донести коменданту, начнутся кривотолки».

Я пошел к Пятрасу, чтобы успокоить его, но последние слова Грёлиха задержали меня, и я прижался ухом к двери.

«Что-то будет с Хельмутом… — сказал Грёлих: — Вы не поверите… Иногда я его боюсь. Собственного сына. Он может меня неправильно понять».

«Надеюсь, вы преувеличиваете», — сказал дядя.

«Если бы так! — ответил Грёлих. — Жена мне сообщила… Он… подделывает ключи к чужим квартирам…»

«Ворует?» — удивился дядя.

«Что вы!.. Просто желает открыть антигосударственный заговор. У нас все помешались на этих заговорах… Он пользуется поддельными ключами, тайно проникает в квартиры, чтобы подслушивать чужие разговоры. Когда наци пришли к власти, я считал, что это не мое дело.