Не мешайте палачу

Карл был посильнее Риты, но далеко не таким, как Миша Ларкин. Он был одарен примерно так же, как Гарик Асатурян, но, как сказали бы актеры, фактура у него была другая. Рослый, импозантный, с рано поседевшей густой шевелюрой и черными сверкающими глазами, он сводил женщин с ума, причем без всякого применения способностей к внушению. У него был имидж трагического героя, который он себе состряпал лет в двадцать, и к пятидесяти четырем годам так из него и не вышел.

Карл Фридрихович был профессионалом, работал врачом-психотерапевтом и при лечении своих пациентов широко применял гипноз. Но был у него один недостаток, даже не недостаток, пожалуй, а так, черта характера. Он очень хотел, чтобы его любили. Причем потребности любить кого-то самому он не испытывал абсолютно. Недостатка во влюбленных женщинах у него никогда не было, с некоторыми он сближался, большинство же держал на расстоянии, но постоянно подавал им надежды и делал авансы, чтобы не сорвались с крючка. Не мог он удержаться и от флирта с пациентками, причем со всеми подряд, а не только с хорошенькими. Каждая влюбленная в него женщина словно давала ему новый заряд энергии, подпитывала силы, придавала вкус его жизни.

На женщинах он и сгорел. Одна влюбленная по уши пациентка, прождав несколько месяцев, когда же наконец красавец доктор перейдет от комплиментов к делу, и так и не дождавшись, написала заявление в прокуратуру, из которого явствовало, что доктор Рифиниус, погрузив ее в гипнотический сон и воспользовавшись ее беспомощным состоянием, изнасиловал несчастную. И все бы ничего, если бы не оплошность Карла Фридриховича: он работал без ассистента, хотя это и не полагается. Свидетелей печального события не было, но не нашлось и тех, кто мог бы подтвердить, что Рифиниус к своей пациентке и пальцем не прикоснулся. А потерпевшая утверждает, что очень даже прикоснулся, и не только пальцем… А муж у этой пациентки оказался большим-пребольшим начальником из партийно-государственной элиты, и доктор Рифиниус понял, что заниматься ему врачебной практикой больше не дадут. Не судьба.

Можно было, конечно, бороться, доказывать, давать интервью, обвинять клеветницу… Можно было бы, случись эта история хотя бы на три-четыре года позднее, когда уже и о демократии заговорили, и о плюрализме, и о свободе печати. Но случилось это в восемьдесят пятом году, и никаких шансов победить в этой борьбе у Карла Фридриховича не было. Более того, ему ясно и недвусмысленно дали понять, чтобы он подобру-поздорову убрался из столицы нашей родины куда-нибудь в глушь, ибо таким негодяям-извращенцам не место там, где живут и работают лучшие люди страны, ее честь, ум и совесть.