Дочь палача и театр смерти

– И, видит бог, лучшим палачом, какие только были на свете. – Мастер Ганс кивнул с почтением. – Я всегда его чтил. В отличие от твоего отца, кстати. Якоб, по-моему, слишком уж мягок. Даже не верится, что он внук Абриля. – Он шутливо погрозил пальцем: – В свое время вызволил из моей пыточной того безобразного парня… Я так и не простил ему этого. Я тогда кучи денег лишился.

Беловолосый палач прошел в угол, опустился на пол рядом с Барбарой и дружески положил руку ей на плечо. Казалось, будто зима вновь напомнила о себе.

– Нравишься ты мне, Барбара, – начал он тихо и сверкнул красными глазами. – Такая ты живая была тогда, в Нюрнберге… Не хотелось бы мне выдергивать тебе ногти один за другим. Скверно это. Но так уж угодно господам. Особенно теперь, когда сестра твоя, прекрасная Магдалена, пропала. Ее со вчерашнего дня не видно в городе, цирюльня заперта… Странно, не правда ли? – Рука плотнее стиснула плечо. – Ты не знаешь, случаем, куда она могла отправиться? Злые языки утверждают, что она решила ударить в спину бургомистра Бюхнера. Хочет нажаловаться Лехнеру в Обераммергау. Так ли это, Барбара? Скажи, так ли это?

– Я… я ничего не знаю, – выдавила девушка. – Вы забыли, что я здесь под стражей. Спросите лучше… Бюхнера. На свободе любому известно больше, чем мне.

Его пальцы вдруг иглами впились в плечо. Тело пронзила резкая, парализующая боль. Барбара тихо вскрикнула. Губы палача почти вплотную приблизились к ее уху.

– Не надо держать меня за дурака, Барбара, – прошептал он. – Где твоя сестра? Бюхнер хочет знать это. Он готов хорошо заплатить. И не успокоится, пока ты не скажешь мне.

– Я… не… знаю… – просипела Барбара со слезами на глазах. Было так больно, что она чуть не взревела как сумасшедшая.

Внезапно боль отступила. Мастер Ганс потрепал ее по плечу и стряхнул несколько грязных соломинок с одежды.

– А жаль. Могла бы избавить себя от ненужных страданий. Но у тебя есть еще время подумать. Совет решил начать допрос лишь завтра утром. Твой отец забрал бо́льшую часть инструментов в Обераммергау. А то, что осталось, в ужасающем состоянии… – Палач покачал головой. – К тискам присохла кровь, «испанские сапоги» заржавели, а угли в жаровне тверже камня. Пришлось послать за своими орудиями.

– Если я сознаюсь, – прошептала Барбара, – меня отпустят?

– Имеешь в виду, если сознаешься в колдовстве и скажешь, где твоя сестра? – Мастер Ганс склонил голову, словно и вправду задумался; потом тихо рассмеялся: – Ах, Барбара, ты же дочь палача как-никак, и тебе известно, что к чему. Ты сгоришь, так или иначе.